НОВОЗЕЛАНДСКИЙ ЗАБОР

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » НОВОЗЕЛАНДСКИЙ ЗАБОР » ФОРУМ » Дурак на троне


Дурак на троне

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

Петр I — один из главных мифов нашей истории. О нем снимают патриотические фильмы, его медный всадник гордо вздымает лошадь над Северной Пальмирой, а школьники заученно бубнят про «окно в Европу». Миф о великом реформаторе нам вбивают со школьной скамьи, и он так крепок, что выбить его оттуда — непростая задача. Но благородная…
Царь Петр из фильмов и учебников столь велик и прекрасен, что порой вместо номера к его имени приставляют «Великий». За пару дней до написания этих строк мне довелось побывать в одной военной академии, которая носит имя Петра. Полное название этого учреждения выглядит совершенно сюрреалистично: «Военная Орденов Ленина, Суворова и Октябрьской революции академия Ракетных войск стратегического назначения имени Петра Великого». Тут тебе и революция, и враг царизма Ленин, и царский сатрап Суворов, и царь по кличке Великий. В этом названии, как в маленьком осколке зеркала, отражается вся историческая шизофрения, царящая в голове современного россиянина. Впрочем, быть может, это никакая и не шизофрения, а норма для России, поскольку при всей внешней противоположности царей и революционеров, в них было нечто общее — самодержавность. Все они делали одно дело — толкали Россию подальше от цивилизации и свободы.
С детства мы приучены, что Петр I был очень прогрессивным царем. Он завел в отсталой Руси европейские порядки — иноземные одежды, курительные трубки, металлургические заводы, флот. Он реформировал армию, перестроив ее на иностранный лад. Он разбил шведов, взял Азов, сбрил боярам бороды, основал Петербург и вообще дал тормозной России мощный пинок под зад в сторону Европы. При этом сам Петр однажды признался: «Нам нужна Европа на несколько десятков лет, а потом мы к ней должны повернуться задом». То есть отношение к Европе у него было как у современных диковатых мусульман, — они всеми силами стремятся эмигрировать в Европу, поскольку телесным естеством понимают: жить в Европе хорошо. Но умом они Европу ненавидят, стремясь превратить ее в привычный кишлак. Когнитивный диссонанс разрывает дикарей — установки, вбитые с детства, противоречат реальности, разрушая личность.
Однако по факту никакого толчка вперед Петр России не придал, и практически все его успехи и достижения — дутые. А итоги его правления — отрицательные. Петр Великий пинками своих ботфортов отбросил Россию в прошлое. А ведь она только-только начинала поднимать голову…
Россия шла по той же неизбежной цивилизационной траектории, что и Европа, но с опозданием. Это отставание русской элитой замечалось и было предметом перманентной рефлексии. Однако все попытки догнать Европу ускоренным темпом раз за разом проваливались, поскольку осуществлялись теми же методами, которые и обуславливали российское отставание. Кнутом нельзя освободить… Невозможно заставить ребенка расти быстрее, таская его за уши. Зато можно уши оторвать.
С чего же начать рассказ о великой трагедии, в которую впихнул нашу страну царь «Великий»? При монархическом правлении, тем более таком полновластном, как в России, личность правителя накладывает неизбежный отпечаток на всю страну. Поэтому начнем именно с личности Петра.
Высокий, худой, очень сильный физически, агрессивный, запойный алкоголик с маленькой головкой. Крайне жестокий, сифилитик, склонный к педерастии. Пучеглазый. Припадочный… Это если вкратце. А теперь в подробностях.
Образован Петр был крайне плохо. Собственно, его и не учили толком ничему, поскольку все внимание было отдано наследникам престола — Федору и Софье. Но волею судеб на троне оказался именно он — недоучившийся переросток, сбегавший от своего вечно пьяного воспитателя Никиты Зотова, который был мелким служащим в одном из царских приказов. Никитку двинули на воспитательную ниву исключительно за хорошее знание Священного Писания. Вот этому Никитка и учил Петра. При этом сам Петр учиться не желал, ему больше нравилось бегать с потешными солдатами. Да и в дальнейшем он мог здорово выточить на станке какую-нибудь деревяшку или славно помахать топором. А вот писал всю жизнь с ошибками. Работяга, но не профессор. «Казалось, природа готовила в нем скорее хорошего плотника, чем великого государя», — писал историк позапрошлого века Ключевский. И добавлял: «С детства плохо направленный нравственно и рано испорченный физически, невероятно грубый по воспитанию и образу жизни, бесчеловечный…»
Порой на Петра накатывала какая-то дьявольская ярость, которую он не мог контролировать. Тогда он набрасывался на людей и бил их кулаками и ногами. Кроме того, ему, по всей видимости, нравился запах крови. Петр сажал на кол и наблюдал за мучениями, заботливо надев на посаженного шапку и шубу — чтобы не замерз раньше времени. Он лично принимал участие в допросах с пристрастием и пытал людей, показывая палачу, как правильно рвать ноздри щипцами или выдирать клещами зубы. Если Петру во время пирушки казалось, что кто-то из его гостей плохо ест или мало пьет, он мог силой влить ему в глотку уксус или кубок вина. Нажравшись, Петр вскакивал на стол и начинал плясать вприсядку среди посуды, громыхая ботфортами.
Однажды в Голландии, за что-то осерчав на двоих людей из своей свиты, Петр стал требовать у голландцев топор и плаху, чтобы тут же собственноручно казнить провинившихся. Шокированные голландцы еле-еле отговорили его от этой дикой затеи. В той же Европе, посетив вместе со свитой анатомический театр, Петр с удовольствием смотрел, как препарируют труп. Некоторым из его свиты стало дурно, что вполне естественно для неподготовленных людей. Увидев это, Петр рассвирепел, схватил своими железными ручищами бледных спутников за шею, нагнул к трупу и заставил зубами рвать мышечную ткань.
Легкие эпилептические припадки, которые порой накатывали на самодержца, разные специалисты объясняют по-разному: кто детскими психологическими травмами, кто — алкогольной эпилепсией. А на мой взгляд, этиология его психического нездоровья не важна. Важно то, что на троне российском в очередной раз сидел ненормальный. Не в первый раз и не в последний…
Что же натворил этот больной с Россией? Начнем по порядку…
Действительно ли Петр реформировал армию, заведя полки по иноземному образцу? Обывателю это представляется так. Раньше было дворянское ополчение (рыцарская конница в русском варианте) и стрельцы в красных длиннополых кафтанах, с секирами, в смешных шапочках, напоминающих колпаки. А потом пришел Петр и заменил устаревших стрельцов на модных солдат в треуголках.
Стрельцов у нас обычно рисуют с бердышами (секира на длинном древке), хотя из самого названия ясно, что они были вооружены еще и огнестрельным оружием — сначала фитильным, потом кремневым. Но главное, стрелецкое войско было войском наемным, добровольческим. Стрельцы по способу существования напоминали казаков, то есть в мирное время они занимались мирным трудом — в основном ремеслами или мелкой торговлей. В стрельцы поначалу набирали людей, как тогда говорили, «гулящих», то есть свободных. В дальнейшем служба стала почти полностью наследственной — стрельцами становились сыновья стрельцов. Таким образом, сложилось целое сословие, или каста военных.
Стрельцы получали жалованье из казны — аж по пять рублёв в год! — и жили в стрелецких слободах. У них были свои огороды; кроме того, стрельцы имели определенные льготы в виде освобождения от судебных и налоговых пошлин, а также получали хлебное и вещевое довольствие. Помимо зерна и сукна им выдавалась еще и соль. (Что, кстати, весьма немаловажно! Соль тогда была «белой валютой». Между прочим, при Петре налог на соль подскочил на 100 %, и в результате многие просто не могли себе позволить подобной роскоши. А к чему приводит дефицит натрия в организме, можете узнать из учебника физиологии.)
В мирное время, чтобы служивый люд не простаивал, стрельцы занимались также охраной правопорядка и пожарной охраной. Во время войны, правда, проводились дополнительные наборы, когда в ополчение забирали крестьян — по одному на определенное количество крестьянских дворов. Но костяк войска был профессиональным. Командовали стрельцами десятники, пятидесятники и сотники. Они получали уже по пятнадцать рублей. Любопытно, что примерно с середины XVII века на должность сотников, то бишь на «офицерские» должности, стали назначать не только боярских детей, но и талантливых рядовых, отличившихся по службе.
Конечно, сама организация и тактика ведения военных действий по мере совершенствования вооружений меняется, и начиная с какого-то момента русское войско тоже потребовало реорганизации. Только началось это не с Петра, а гораздо раньше. Во время Русско-польской войны Смутного времени воевода Василия IV Михаил Шуйский увидел, как лихо действуют шведская и немецкая пехота, приметил новинки в организации их войска и решил переформатировать русское войско по европейскому образцу. Он набрал крестьян и отдал их в обучение бельгийскому офицеру, который учил мужиков держать строй и обращаться с оружием. Не буду вдаваться в технические детали обучения и описывать различия в тактике боя стрельцов и новых соединений, скажу лишь, что европейская военная наука пошла на пользу, позволив русским войскам «нового образца» одержать ряд побед над поляками.
Чуть позже глава Пушкарского приказа Анисим Радишевский написал первый в истории нашей страны воинский устав — «Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки». Сей замечательный документ вводил новые рода войск — части «иноземного строя», а именно солдатские полки, драгун, гусар, — а также новые воинские звания. Теперь в русской армии были не только десятники и сотники, которые командовали «старыми» соединениями, но и поручики, майоры, генералы, командовавшие реформированными на евроманер частями.
Иными словами, к моменту воцарения Петра русская пехота уже на две трети состояла из «иноземных полкой», обученных иностранцами (полки нового строя насчитывали 78 тысяч человек, а стрельцов было всего 17 тысяч). И повзрослевший Петр вовсе не ликвидировал, как полагают многие, стрелецкие части. Да, у него была такая попытка после стрелецкого бунта. Но столкнувшись с неприятелем и увидев стрельцов в деле под Нарвой и Азовом, он затею о расформировании стрелецких частей оставил. И стрелецкие части были в армии почти до самой смерти Петра, лишь постепенно вытесняясь солдатскими полками.
Настоящая «заслуга» царя-реформатора состоит не в заведении полков «иноземного строя» в русской армии. И не в том, что Петр переодел солдат в европлатье и ввел в армии новые звания. А в том, что он постепенно сменил наемную армию на рекрутируемую. Стрельцы в армию нанимались сами. Солдат же в нее забривали. У прежних государей в армии служили свободные люди — за зарплату и привилегии. У Петра в армии служили рабы — за пайку. Солдат в петровской армии клеймили, как скот. Да они и были скотом, человеческим стадом, без прав и надежды.
За малейшее ослушание там могли убить: более ста видов проступков со стороны солдата карались смертной казнью, которая производилась «застрелением, мечом, виселицею, колесом, четвертованием и огнем».
Самих рекрутов не только клеймили, их заковывали в цепи и гнали к месту сбора, чтобы не разбежались. Кормежка и условия содержания заключенных (а как их еще назвать?) были столь ужасными, что армия стала буквально пугалом для российских крестьян. Она немногим отличалась от концлагеря. Солдаты от гнилой кормежки и холода мерли, как мухи. На одного погибшего в бою в петровской армии приходилось двое умерших от болезней.
Об этом писал и сам Петр в письме чиновнику, ведающему набором рекрутов: «Как, ваша милость, сие получишь, изволь не помедля еще солдат, сверх кои отпущены, тысячи три или больше прислать в добавку, понеже при сей школе много учеников умирает».
Не зря секретарь австрийского посла в России Иоганн Корб, написавший в конце XVII века книгу «Дневник путешествия в Московию», назвал петровские полки «сбродом самых дрянных солдат». Все, кто мог и хоть на копейку ценил себя, из такой армии бежали. Но вместо каждого беглого или умершего от нечеловеческих условий содержания та же деревня обязана была поставить еще одного рекрута. Солдат Петр не ценил, относясь к ним как к расходному материалу. Товар бесплатный, чего его ценить?
Надо сказать, современная российская армия, которой солдаты тоже достаются бесплатно, их точно так же совершенно не ценит. И условия содержания в российской армии начала XXI века не сильно отличаются от века XVII-гo, если газеты с завидной периодичностью сообщают, как в N-ской части целая рота солдат слегла с пневмонией или из-за отсутствия отопления в казарме, или по причине того, что офицерам зимней ночью вздумалось выгнать солдат в одних трусах на плац в воспитательных целях. То, что достается даром, никогда не ценится.
«Иные с охотой хотели бы идти на службу, но, видя сначала над братией своей такой непорядок, в великий страх приходят», — это сказано о петровской армии.
«Я бы пошел в армию, поскольку, в принципе, там интересно, оружия много, но только не в такую, как у нас, которая больше на концлагерь похожа», — а это сказал мне мой племянник Антон.
История повторяется…
Кстати, слова о том, что «иные с охотой хотели бы идти на службу…», написал не какой-нибудь недружественный, но внимательный иностранец петровской эпохи. Это фраза из инспекционного доклада Военной коллегии. Коллегия проинспектировала обстановку в армии, после того как в 1718 году наконец-то решили разобраться, отчего в армии 45 тысяч рекрутов недобрано, а 20 тысяч припустили в бега… Вот абзац из этого любопытного документа целиком:
«Когда в губерниях рекрутов сберут, то сначала из домов их ведут скованных и, приведши в города, держат в великой тесноте, по тюрьмам и острогам немалое время и, таким образом еще на месте изнурив, отправят, не рассуждая по числу людей и далекости пути с одним и то негодным офицером или дворянином, при недостаточном пропитании, к тому же поведут, упустив удобное время, жестокою распутицей, отчего в дороге приключаются многие болезни и помирают безвременно, а всего хуже, что многие и без покаяния; другие же бегут и пристают к воровским компаниям — ни крестьяне, ни солдаты, но разорители государства становятся. Иные с охотой хотели бы идти на службу, но, видя сначала над братией своей такой непорядок, в великий страх приходят».
Не хотел бы я больше переключаться с рабской петровской армии на рабскую современную, но не могу, поскольку параллели с современностью, черт бы их драл, лезут сами!
Всем известно, что в 1941 году товарищ Сталин учредил в РККА так называемые заградотряды, которые располагались в тылу наших войск и открывали огонь из пулеметов по своим отступающим войскам, карая их таким образом «за трусость». Но это не было изобретением Сталина. Отряды, стреляющие в собственные отступающие войска, ввел в русской армии Петр I.
История повторяется…
А взять расходы на оборону! Аграрные государства львиную долю бюджета тратят на армию и ведение боевых действий. Так, например, Византия, идеологическим продолжателем которой считала себя Русь-Россия, тратила на войну от 80 % (ок. 300 г.) до 65 % бюджета (842 г.) По мере развития технологий эта цифра, как видите, имеет тенденцию к снижению. Предшественник Петра I на русском троне царь Федор Алексеевич тратил на армию 46 % казны. Но в эпоху петровского милитаризма траты государства на армию выросли и стабильно превышали 70 % ВВП, в отдельные годы пиково взлетая до 96 %.
Один из отечественных историков поделился следующим наблюдением: если из любимого детища Петра I — Санкт-Петербурга — изъять все здания и памятники, связанные с армией и чиновничеством, от города практически ничего не останется. В эпоху Петра и далее, писал он, «не армия была при государстве, а государство при армии». Петр перевел на военные рельсы всю страну. Специалист по петровской эпохе Николай Павленко писал, что даже «учебные заведения, созданные при Петре, напоминали казарму, а учащиеся — рекрутов».
И сразу же скажем об СССР, милитаризация в котором достигала уровней, феноменальных для современного мира.
Там тоже все стояло на военных рельсах. Своего рода Табель о рангах, то бишь государственные звания были введены даже для артистов! И по сию пору наши служители Мельпомены гордятся ими — «народный артист», «заслуженный артист». Смешно… Но совершенно не смешно то, что советский ВПК потреблял 95 % алюминия, 95 % всей вычислительной техники, 90 % выпускаемых в стране дизельных двигателей. На его долю приходилось 80 % всего научного потенциала страны, 80 % продукции машиностроения, 60 % всей стали и чугуна… СССР выпускал танков в 2,3 раза больше, чем США, в полтора раза больше истребителей, в три раза больше подлодок, в 12 раз больше пушек, в 15 раз больше баллистических ракет… На войну работала вся экономика, а выпуск гражданской продукции осуществлялся по остаточному принципу. Выпуск вооружения составлял до 80 % ВВП страны.
История повторяется…
Но, может быть, Петр, раздувая армию, руководствовался принципом «не хочешь кормить свою армию, будешь кормить чужую»? Этим принципом у нас вообще любят оправдывать милитаризацию. Однако возникает резонный вопрос: а при таких тратах на оборону, достигающих порой 96 % от всего бюджета, может быть, как раз выгоднее было бы кормить чужую армию? Вряд ли с чужой будет хуже. Хуже уже просто некуда! Какая разница между оккупационной армией и петровской, если Петр I, по сути, оккупировал свою собственную страну? Это не шутка и не публицистическое преувеличение. Это постыдный факт нашей истории. Петровские полки, которыми он заполонил империю, вели себя в местах расквартирования в точности так же, как ведут себя оккупанты в чужой стране.
Так как хваленая петровская армия обладала крайне низкой боеспособностью (о чем мы еще скажем пару слов), Петр, компенсируя ее ужасающее качество количеством, развел столько полков, что они легли тяжким бременем на страну. А поскольку гражданский бюрократический аппарат петровской власти был так же неэффективен, царь использовал для управления страной армию. Армейцы заменили даже судейских, вовсю отправляя на местах суд скорый, но не всегда справедливый. Кроме того, командирам полков было поручено осуществлять «присмотр» за гражданской властью, то есть за губернаторами.
Армия собирала налоги, выписывала крестьянам паспорта, если тех вдруг нужда припирала уйти на заработки в город. (Кстати, при Сталине, как вы помните, крестьяне тоже были закрепощены, паспортов точно так же не имели и должны были испрашивать их для перемещения по собственной стране. История, мать ее, повторяется!..)
Ну, суд и выписывание бумаг еще ладно, но как же армия справлялась со сбором налогов? Да по-армейски! С помощью карательных экспедиций. Ключевский писал об этом так:
«Полковые команды, руководившие сбором подати, были разорительнее самой подати. Она собиралась по третям года, и каждая экспедиция длилась два месяца. Шесть месяцев в году села и деревни жили в паническом ужасе от вооруженных сборщиков, содержавшихся при этом на счет обывателей, среди взысканий и экзекуций. Не ручаюсь, хуже ли вели себя в завоеванной России баскаки времен Батыя».
Пьяная солдатня, которую насильно вселяли на постой к гражданским лицам, превращая дома обывателей в нечто среднее между казармами и коммуналками, вела себя с населением собственной страны абсолютно по-хамски. Да и офицеры были не лучше: «При квартирах солдаты и драгуны так несмирно стоят и обиды страшные чинят, что и исчислить их неможно. А где офицеры их стоят, то еще горше чинят… И того ради многие и домам своим не рады, а в обидах их никакого суда сыскать негде».
Один из провинциальных начальников строчит жалобу в столицу: «Офицеры обычно знать не хотят местное начальство, грубят и дерзят воеводе, а когда воевода пожалуется полковнику, то это хорошо, если полковник грубо ответит, что это не дело воеводы судить поведение господ офицеров; а то пошлет команду, отберет у воеводы шпагу, посадит его под арест, яко сущего злодея…»
Историк А. Буровский так описывает поведение петровской армии на собственной территории:
«В Костроме полковник Татаринов выгнал за город членов городского магистрата.
В Коломне генерал Салтыков бил бургомистра смертным боем.
Другого коломенского бургомистра некий драгунский офицер велел высечь, и его солдаты ревностно выполнили приказ.
В Пскове солдаты застрелили члена ратуши, а бургомистра били так, что он от побоев помер.
Впрочем, продолжать можно долго, едва ли не до бесконечности».
Буровский закончил, а я продолжу…
Петр на деле установил в России военно-полицейский режим. Это была самая настоящая хунта. Беспредел. Всевластье погон, неподконтрольных судебной системе. Несчастные жители города Вятка писали жалобу на действия офицера, присланного Петром для догляду: «Приходит в канцелярию пьяный не в указанные часы… А нам не объявляя вины и без всякой причины, держит под арестом почасту, а другим временем и скованных, и, забрав вятских обывателей, как посадских, так и уездных лучших людей… держит под земскою конторой за караулом и скованных, где прежде сего держаны были разбойники, и берет взятки». Не правда ли, напоминает наши времена, когда государевы люди в погонах крышуют бизнес, отправляют бизнесменов в тюрьму по надуманным обвинениям и вымогают взятки?
История повторяется…
Вывод: армия Петра I, призванная защищать отечество, превратилась в оккупационную армию, которая это отечество разоряла и всячески притесняла. Результат был плачевным. Миряне от такой армии бежали, как от огня, покидая насиженные места. Буровский приводит такой факт: в Казанской губернии ушли в бега 13 тысяч гражданских лиц, на коих было возложено содержание полка. И это произошло всего за два года расквартирования. А документы Сената бесстрастно сообщали: «…российские крестьяне разоряются и бегают не только от хлебного недорода и подушной подати, но и от несогласия офицеров с земскими правителями, а солдат с мужиками».
Может быть, новая петровская армия хотя бы неплохо показала себя на поле боя, ведь не зря же Петр проводил армейскую реформу, постепенно заменяя старинную дворянскую конницу и стрельцов полками «иноземного строя»? Снова нет.
Как писал видный историк и специалист по русской армии Иван Солоневич, в 1708 году под Могилевом, где русские войска разбили неприятельский корпус под командованием шведского генерала Адама Левенгаупта, «дело решила старомосковская (дворянская) конница, а вовсе не полки нового строя». Другой автор, Борис Башилов также отмечал, что в кампании 1701–1703 гг. главные победы были одержаны не «полками нового строя», а дворянской конницей. Ну, а про то, что, увидев стрельцов в деле под Нарвой и Азовом, Петр оставил идею ускоренного расформирования стрелецких полков, мы уже говорили…
Созданная Петром постоянная армия больше напоминала ОМОН. Она была плохо приспособлена к войне с внешним захватчиком, но зато здорово могла давить возможные недовольства населения. Она была слишком велика для мирного времени, что изнуряло экономику, а в случае каких-либо катастроф не была «заменяемой», то есть не предполагала призыва резервистов в ополчение. Именно поэтому уже в XIX веке России, столкнувшейся с сильными соперниками, пришлось отказываться от петровского принципа и возвращаться к более гибкой «полупрофессиональной» армии, допускавшей возможность призыва ополчения в военное время. Тот же Солоневич писал, что вместе с сутью петровской армии пришлось отказаться и от ее формы — «голландских башмаков с пряжками и чулками». Они и вправду плохо подходили для нашего климата, чего Петр по своему обыкновению не учел.
Да один только тот факт, что петровской армии потребовалось два десятилетия, чтобы в составе международной коалиции, состоящей из Дании, Польши, Саксонии и России, одолеть Карла XII, который в лучшие годы обладал армией, не превышавшей 45 тысяч человек, говорит о многом. Для сравнения: в армии Петра было 200 тысяч рекрутов.
Зачем же нужна была Петру такая огромная армия? С кем он воевал? И за что?
Первое, что приходит в голову из усвоенного в школе: Петр хотел получить выходы к морю. Он за них и воевал — и на Черном море, и на Балтике. Вопрос о том, зачем нужны были Петру выходы к морю, пока отложим, он требует отдельного рассмотрения. А сейчас разберемся в том, насколько успешно воевал этот победоносный император.
Он отвоевал Прибалтику, обеспечив себе выход к морю. Он взял Азов, также обеспечив выход России к морю. Но как взял Азов, так и отдал. И Прибалтику готов был отдать. Ведь вояка из Петра был как из кота балерина… Вот вам прекрасная иллюстрация того, как Петр начинал войны.
Под турецким султаном о ту пору сидело множество завоеванных турками православных народов — болгары, греки, сербы… И они отчаянно взывали к Большому Брату с просьбами освободить их из-под ига мусульман. Письма к Петру от братушек изобиловали обещаниями легкого похода: трудностей не предвидится, порабощенные народы восстанут, а турки при виде славного воинства Петрова сами разбегутся.
Надо полагать, политической разведки как таковой у Петра не было. В политической обстановке он ориентировался только по письмам трудящихся, и потому принял решение идти воевать турок. В 1711 году войско московитов вошло в Молдавию. Трудности со снабжением начались сразу же, никакого восстания угнетенных братушек не случилось, а единственная помощь Петру с их стороны исчислялась отрядом в 5000 штыков.
В результате турецкая армия блокировала Петрово войско, и через три дня Петр подписал капитуляцию. Перепуганный царь был готов в обмен на мир отдать шведам (союзниками которых были турки) не только всю завоеванную ранее Прибалтику, но и Псков. Этого турки не потребовали, но отобрали у Петра завоеванный им Азов и заставили физически уничтожить свои причерноморские крепости — Таганрог и Каменный Затон. Кроме того, Петр обязался не вмешиваться в польские дела, не держать на Черном море флота, а все наличные корабли там сжечь. Вот такой успешный вояка был царь Петр.
Целый ряд историков отмечали низкую боеспособность петровской армии. Петр умудрялся проигрывать даже те сражения, в которых у него было многократное превосходство в силах. Так, например, в сражении при Головчине у Петра было двукратное преимущество, и он проиграл. При Нарве у Петра было пятикратное превосходство в силах, и он тоже проиграл. Историк Н. Павленко по этому поводу заметил, что под Нарвой солдаты Петра «не обнаружили ни мужества, ни выучки».
— Позвольте! — скажут мне возмущенные читатели. — Но знаменитое сражение под Полтавой было выиграно! И Прибалтику Петр все-таки отвоевал!
Верно. Но что было под Полтавой? И как вообще шведы там оказались? Где Швеция, а где Украина!.. И почему Ключевский писал: «Стыдно было проиграть Полтаву… Отощавших, обносившихся, деморализованных шведов, которых затащил сюда 27-летний скандинавский бродяга»?
Скандинавский бродяга, о котором говорит Ключевский, — это шведский король Карл XII. Его судьба напоминает судьбу Ганнибала, который двадцать лет провоевал в Италии, не получая из Карфагена никакой помощи, и в конце концов был закономерно разбит. Карл был прирожденным полководцем. Война, а не мирный труд, была его стихией. Вовлеченный историческим водоворотом в войну, он 15 лет мотался по Европе, одерживая блистательные победы. Но скучные стокгольмские торговцы и парламентарии не желали материально поддерживать его славу, постепенно отказывая Карлу в финансировании войны. Они справедливо полагали, что бесконечная война лишь изнуряет экономику Швеции и что лучше торговать, чем воевать.
Карл был с этим не согласен. Его психотип не предполагал понимания подобных сентенций. Он был рыцарь! Он был воспитан отвратительно, то есть на понятиях чести. А это означает бескомпромиссность и неумение ставить на первое место как интересы других, так и собственное телесное благополучие. Карл таким и был — он мерз и голодал вместе со своими солдатами и офицерами, вместе с ними терпел нужду и побеждал.
Талантливый и дерзновенный, он был из того типа людей-покорителей, который любили описывать советские фантасты шестидесятых. Им все равно, что покорять, лишь бы покорять, — тайны мироздания или другие планеты и страны. Такие люди для прогресса нужны. Но их не может быть слишком много: кто-то должен и работать — торговать, сеять, производить, потреблять произведенное…
Ключевский, сравнивая военные дарования Карла и Петра, писал: «Петр редко становился во главе своих полков, чтобы водить их в огонь, подобно своему противнику Карлу XII». А Евгений Тарле так характеризовал шведского короля: «Карл был одарен от природы некоторыми очень важными качествами, дающими военный успех. Он был очень силен, если не как стратег, то, безусловно, как тактик, находчив в бою, быстр, необычайно решителен, когда требовалось внезапно, тут же, под бомбами и пулями менять планы атаки… Человек одаренный и всепоглощающей страстью к войне, и бесспорным, хоть и изменившим ему в конце умением ее вести». И добавлял, что к закату Карловой славы «в Европе его уже перестали величать Александром Великим и начали чаще называть Дон-Кихотом».
Карл XII и вправду был страшный авантюрист и рисковый Малый. Он полтора десятка лет вел совершенно ненужную шведской короне войну, которая была необходима только ему одному и велась лишь ради его личной славы. Немудрено, что такая война, в силу ее ненужности Швеции, постепенно затухла. В результате чего Петр овладел брегами Балтики и победил под Полтавой, куда Карл попал в надежде повернуть против России Украину.
В Полтавской битве участвовали измученные, изголодавшиеся после тяжелой зимы шведы с малым количеством пушек. У Петра орудий было в несколько раз больше. Такую битву и в самом деле сложно было проиграть: петровские пушки, почти не боясь ответных залпов, косили шведов, как траву.
Впрочем, главным итогом войны со шведами и петровских свершений считают все же завоевание выхода к морю, а не проходную Полтаву, строительство Петербурга и флота. Правда, отдельные историки всю славу победителя шведов отдают не Петру, а Шереметеву, но мы мелочиться не будем. Оставим также в стороне жестокости, которыми сопровождался захват прибалтийских земель и о которых историки пишут: «Шереметев вошел беспрепятственно в Вещенберг, знаменитый в древней русской истории город Раковор, и кучи пепла остались на месте красивого города. Та же участь постигла Вейсенштейн, Феллин, Обер-Пален, Руин; довершено было и опустошение Ливонии».
Вернемся к главному вопросу — зачем Петру был нужен выход к морю? Говорят: для торговли. Не может сильная держава не иметь развитой торговли, а главный торговый путь всегда морской. Это верно. Но тут возникают два возражения.
Первое. А кто сказал, что у России не было выхода к морю? Был! На протяжении сотен лет был и успешно использовался. Это порт Архангельск.
Здесь варили соль, томили деготь и курили смолу, отсюда шла торговля пенькой, медом, рыбой, пушниной, клыком моржа, вологодским маслом. Тут была развитая лесная промышленность и строились железоделательные заводы. Край в самом буквальном смысле переживал расцвет. Его не коснулось запустение, связанное с объединительными процессами, то есть с военным объединением Руси под рукой Москвы, что сопровождалось опустошением и обнищанием как самой Московии, так и присоединенных к Москве земель — Новгородчины, Псковщины… Сюда не докатилось разрушительное эхо Ливонской войны (первая война за Прибалтику времен Ивана Грозного) и опричнины. Даже наоборот, население, во все стороны бежавшее от ужасов Ивана Грозного, добегало и до этих вольных краев, внося своим свободным трудом вклад в развитие экономики региона.
В сферу экономического притяжения славного города Архангельска попали все Заонежье, бассейны Двины и Печоры, Карельский полуостров, Великий Устюг с окрестностями, а после похода Ермака в Сибирь — и сибирские земли, откуда через Сольвычегодск в порт Архангельск потянулись сибирские меха и камни.
До разорения Новгородчины бесноватым Иваном Грозным сюда проникали и новгородские товары — кожи и лен. А из Москвы шли зерно, булат, кованое оружие и все, что притекало в Москву с востока.
Как мы уже знаем, скудная на урожаи русская земля давала не слишком большой прибавочный продукт, но все, что давала, растущие города успешно продавали, используя свое «транзитное» положение между Западом и Востоком. Жаль только, что этому естественному развитию все время мешала центральная (читай, московская) власть, перманентно затягивавшая гайки централизации.
Весной, летом и осенью Архангельск представлял собой настоящий Карфаген времен расцвета: здесь жались бортами все флаги мира — англичане и шведы, датчане и французы, немцы и голландцы… Город сверкал. Гостиные дворы и кабаки для заморских гостей, огромные рынки и склады, театральные представления и иноземная речь. Пряности и сахар. Фарфор и средиземноморские вина. Солонина и ром.
Инжир и жемчуг. Английская шерсть и лимоны. Китайский шелк и голландская бумага. Ювелирные изделия и краска для тканей.
Привозные товары по рекам отправлялись через Вологду «вниз», в континентальную Россию. С XVI по XVII век через Архангельск торговали с миром все главные русские города. Одного порта вполне хватало. Свиную щетину сюда поставляли 9 городов, льняное масло — 5, топленое свиное сало — 13, пеньку — 18, выделанную кожу — 25 городов…
Правда, Иван Грозный в лучших традициях централизма начал мешать торговле, установив государственную монополию на торговлю поташом (зольный продукт, применяемый для изготовления мыла и стекла), ревенем и зерном. Впоследствии эту эстафету у него перехватил Петр I, а у Петра — Сталин, введший абсолютную монополию трона на всю внешнюю торговлю.
История повторяется. И усугубляется…
Порт Архангельск вовсе не был тесен. Всего за полвека с 1600 по 1650 годы он увеличил прием иностранных судов втрое! Правда, потом наступил резкий спад, но произошло это только благодаря мудрому руководству из Москвы, где решили в очередной раз порулить экономикой, отменив некоторые льготы для иноземных купцов. Предлог был смешным и чисто идеологическим, как это всегда у нас бывает: царь Алексей Михайлович мотивировал воздвижение препон перед торговыми гостями из Англии тем, что в Англии… произошла революция. А на возражения купцов заявил, что не желает иметь дело с народом, который «недоброе дело сделал и доброго короля своего Карлуса до смерти убил». Это называется «назло маме отморожу уши»: если до ущемления англичан в порт Архангельск прибывало английских кораблей больше, чем голландских, то после доля английских судов стала составлять лишь одну двадцатую часть от голландских.
Экономический спад был вызван, кроме прочего, еще и желанием Кремля оградить русских от иностранной конкуренции (сразу вспоминается история с АвтоВАЗом, который ограждают, ограждают, а ему все хуже и хуже делается: в стерильной обстановке «ограждения» иммунитет и вовсе перестал работать). Москва повысила пошлины для ввозимых иностранных товаров, что и привело к падению.
Однако, по счастью, экономика обладает свойством прорастать даже сквозь уродливые чугунные заграждения. Мировая торговля ширилась, поэтому, несмотря на регулировочные меры Москвы, Архангельск с ними справился, и после падения снова потихоньку начался рост.
О значимости допетровской морской торговли России говорит тот факт, что две трети таможенных сборов в казну давал порт Архангельск, а остальное поступало от приграничных сухопутных городов.
Итак, на две трети казна пополнялась таможенными сборами от морской торговли. И после этого нам будут говорить, что Россия не имела выхода к морю?
Второе. А так ли необходим морской порт для торговли? Город Новгород, как известно, выхода к морю не имеет. Однако в допетровской Руси Новгород входил в крупнейшую международную торговую организацию того времени — Ганзейский союз, тогдашний аналог ВТО. Человечество, как видите, всегда тяготело к свободной торговле. Именно свобода торговли, свобода обмена плодами своего труда является базой для экономической и личной свободы.
История взлета и падения Ганзы настолько показательна, что не рассказать ее я не могу, тем паче, что этого прямо требует «антимосковская» идея книги. Ведь именно московский централизм не дал тогда Европе в очередной раз включить Русь в европейскую орбиту.
Чем примечателен Ганзейский союз? А тем, что это было первое столь мощное негосударственное, а правильнее сказать, надгосударственное интеграционное образование, созданное не для того, чтобы политически покорять территории, а для того, чтобы расширять зону свободной торговли в мире.
Ганзейский торговый союз родился в XII веке и просуществовал более четырехсот лет. Вокруг него возникали и исчезали государства, а это не властно-вертикальное, а сетевое образование жило и процветало. Оно было действительно сетевым — без единого центра, без конституции, без бюрократии…
Возник этот союз из купеческих нужд. И до Ганзы купцы веками плавали по Северному морю и Балтике. Но плавание это было сопряжено с риском — на море промышляли норманнские пираты, а торговле мешали разнокалиберные стандарты, существовавшие в средневековых городах. Нарушение какого-нибудь бюрократического пункта, например, несоблюдение стандарта по ширине продаваемого полотна могло привести к крупному денежному штрафу и даже разорению.
И постепенно, с центром в немецком городе Любеке, начал формироваться «всемирный» купеческий союз, вступая в который, купцы обязались следовать определенным правилам, совместно действовать против разбойников, скидываясь и нанимая вооруженную охрану или карательные отряды, целью которых был поиск и уничтожение пиратских баз. Основное и главное правило союза — свободная торговля без препон и ограничений. В обязанность городских властей, зависимых теперь от купцов, входила оборона города от пиратов и охрана торговых путей.

2

В XIII веке Любек открывает при английском дворе свое торговое представительство, влияет на европейскую политику и городские стандарты.
В XIV веке Ганзейский союз становится столь влиятельной организацией, что города валят в него валом: число городов — членов союза подбирается к сотне. Постепенно-постепенно в Ганзейский союз вошли все значимые города тогдашней ойкумены — Любек, Гамбург, Лондон, Брюгге, Берген, Кёльн, Псков, Новгород и многие другие. Торговое представительство Ганзы открывается в Венеции, а ганзейские купцы свободно плавают и по Средиземному морю. Количество городов в союзе перевалило за полторы сотни и приближалось к двум.
Денежный оборот Ганзейского союза, явившего собой чудесный пример самоорганизации, превышал бюджеты крупных европейских стран. Совокупный торговый флот (исключая военные корабли конвоя) превышал полторы тысячи судов. Тысячи складов по всей Северной Европе ждали их прихода.
Купцы Ганзы имеют привилегии везде, а Ганзейский союз принимает меры международной экономической блокады. Однажды в Норвегии, в чудесном городе Бергене, который сейчас называют воротами в норвежские фьорды и одновременно туристической столицей Норвегии, местные власти решили ущемить свободу торговли — то ли пошлины повысить, чтобы наполнить местную казну, то ли еще как-то ущемить интересы Ганзы. В ответ союз объявил мораторий на поставку в Берген зерна, и властям пришлось отыграть свои решения назад.
Сложился даже особый надгосударственный и наднациональный ганзейский менталитет — общественный стереотип, отражающий реальность, который рисовал ганзейца как неверующего в бога, но придерживающегося твердых этических принципов сурового человека, который, однако, ценит жизнь во всех ее проявлениях. Что касаемо атеизма ганзейских купцов, он был им присущ в полной мере. При этом купцы были достаточно консервативными, чтобы не выставлять напоказ и не шокировать обывателей своим свободомыслием. Они могли исправно посещать церковь, но признавались, что религия их волнует мало, если волнует вообще. Она — для крестьян… Надо отметить, что развитие городов и торговли, то есть цивилизованной жизни, закономерно выводит человеческий психотип за рамки религии. Этот феномен отмечался во все времена и у всех народов, начиная с римлян.
Место божьих запретов в психике ганзейцев занимала светская этика, точнее, этика деловая, купеческая, которая работает в общем случае лучше «потусторонней» мифологической, поскольку зиждется на конкретных делах и выгодах. Ганзейцы не одобряли вызывающего и разгульного поведения своих коллег, злоупотребления алкоголем.
Воистину воздух свободы творит с людьми чудеса. А ганзейцы были свободными, то есть горожанами. Им было с чем сравнивать свое состояние, ибо вокруг кишело Средневековье — миллионы полунищих крестьян, зависимых от своих неграмотных баронов. И они ценили свободу, как одно из главнейших достояний города. «Воздух города — воздух свободы», — гласила средневековая поговорка. Именно в средневековых городах начал складываться тот класс свободных работающих людей, который в XX веке получил название среднего и который является основой современной цивилизации.
Вы только представьте себе это: кругом навоз Средневековья, а венчает сию кучу жемчужная сеть общеевропейского союза — предтеча современного Евросоюза, — где все решают города и их свободное население, которое и является «сувереном» союза. В этом союзе единые правила. Один язык общения (немецкий с примесью латинского). Одно миропонимание. Единая система мер и весов. Одна расчетная валюта — гульден.
Возникают страховые компании, которые возмещают застраховавшим свое имущество купцам все риски — военные, пиратские… Страховые компании, например, возместили европейским купцам потери, которые они понесли во время взятия Новгорода русским сатрапом Иваном III. Возместили, но надорвались.
Закат Ганзы начался именно тогда, когда деспотическая Москва в своем неистовом собирании русских земель, решила «собрать» и демократический Новгород. Тяжкий удар по Новгородской республике нанес Иван III. Результатом присоединения стало резкое сокращение международной торговли. Сократились и импорт, и экспорт. Для Ивана III это было неважно, ему важнее было подавить вольности, нежели получить с них дополнительные дивиденды. Вотчинный менталитет! Важнее быть абсолютным хозяином, чем терпеть рядом с собой хозяйчиков помельче, делясь, таким образом, властью и унижая себя неполновластием. Московские правители уважали только силу.
Иосиф Грозный (Сталин) пренебрежительно спрашивал, сколько у папы римского дивизий, раз он считает себя моральным авторитетом в делах европейской политики…
Василий III, когда ему предложил дружбу император Бабур из недавно основанной в Индии Могольской династии, эту дружбу высокомерно отверг — на том основании, что не может считать Бабура равным себе, поскольку не знает, является ли он полновластным хозяином, то есть абсолютным деспотом, или он «государству тому урядник», то есть обладает всего лишь политической властью…
Иван IV называл братом наследственного польского короля Сигизмунда, но отказался называть так преемника Сигизмунда Стефана, потому что тот был избран на должность… Ну, а как ответил Иван Грозный английской королеве Елизавете, мы уже знаем…
Пахан считает равным себе только пахана. Его авторитет — это авторитет силы.
Уничтожение и унижение Новгорода Иван III начал с того, что снял и увез символ Новгородской республики — вечевой колокол, с помощью которого народ собирался на площади, как когда-то он собирался на площадях древних греческих полисов, чтобы принимать решения и выбирать исполнительную власть. Этот колокол столетиями звучал над «вечным» городом. Новгородская республика представляла собой не только колыбель русской демократии, она была лучшим, что случилось в Руси-России, быть может, за всю ее историю. Это было огромное самостоятельное русское государство, богатое и свободное, простирающееся на восток почти до Урала а на север аж до Белого моря и Кольского полуострова. О масштабах этого государства говорит тот факт, что после завоевания Новгорода Московское княжество выросло по площади сразу в пять раз.
Новгород не был захвачен Батыем, а, как мы знаем, был «притянут» к Орде батыевым холуем Александром Невским. После смерти Невского и постепенного заката Орды Новгород понемногу раздышался и снова стал полноценной парламентской республикой с двумя палатами. Верхней был так называемый совет господ, в котором заседала местная аристократия, а нижней как раз и было народное вече. Князя же в Новгороде выбирали, он исполнял роль военачальника и жил даже не в самом городе, а поодаль.
Новгород был огромным перевалочным пунктом оптовой торговли. Здесь товар даже не проверялся покупателем, поскольку запечатывался специальными пломбами, гарантировавшими качество. Соль тут продавали мешками, мед, сельдь, вино — бочками. Иголки — сотнями. Воск, из которого в Европе делали свечи и который экспортировался туда из России бортниками, поставлялся ими в огромных, похожих на сыр кругляшах весом в десятки килограммов, их катили, а не таскали. А импортировал Новгород вина французские и испанские, специи, цветные металлы, сукно. Одного только немецкого сукна в Новгороде ежегодно продавали десятки тысяч погонных метров.
Господин Великий Новгород поражал приезжих вольностью нравов, незабитостью и достатком жителей, видимым невооруженным глазом богатством. Здесь, как и в древнем республиканском Риме, все были грамотными, поскольку дети учились в школах. Люди не носили лаптей, а носили сафьян — обувь из тонкой и ярко выкрашенной козьей или овечьей кожи. И они не боялись испачкать нарядную обувь в традиционной русской грязи, поскольку грязи на улицах Новгорода не было: городские службы работали не покладая рук, выстилая улицы и набережные бревенчатыми тротуарами. По сути, это была Европа.
Именно эту европейскую весну раз за разом и приходила душить Москва. После Невского сюда совался татарский беклярбек Дмитрий Донской, который силой заставил новгородцев формально признать свою зависимость от Москвы. Дело Донского продолжил Иван III, а завершил Иван Грозный.
Поскольку экономически Новгородское государство тяготело к Европе, а от московской династии только зло терпело, там периодически возникали идеи перейти под власть Великого княжества Литовского, отчего в Москве сильно напрягались. К концу XV века идеи перейти под власть Литвы воплотились в политические настроения масс, олицетворяла которые некая Марфа Борецкая; к ее двору стекались свободные граждане антимосковской партии.
Представители этой партии объявили на вече, что Новгород — сам себе господин, его жители всегда были свободными и холопства московского не хотят. В ответ Иван III и предпринял поход на Новгород против «изменников христианству». В сражении на реке Шелони Русь республиканская проиграла Руси деспотической. Вечевой колокол был снят и под плач новгородцев увезен в Москву.
Действия Ивана III в Новгороде наилучшим образом иллюстрируют вотчинную ментальность как полную противоположность ментальности европейской, основанной на римском праве и разделении власти политической и власти собственнической, вещной. Иван III действовал в абсолютно сталинском духе. Точнее, наоборот, Сталин, который учился царствовать у наиболее одиозных русских царей, действовал, как Иван III. В покоренных после Второй мировой войны странах — в Венгрии, например, — Сталин пласт за пластом срезал местные элиты, которые могли иметь в глазах народа хоть какой-то авторитет. Так он упрочивал собственную власть, основанную только на насилии и ни на чем больше. Генсек компартии Венгрии Матьяш Ракоши назовет это позже тактикой салями. Кусок за куском…
Иван III делал то же самое — он арестовывал и вывозил из Новгорода все наиболее авторитетные аристократические семьи. Часть арестованных была ликвидирована без суда и следствия, а часть расселена, правда, не в ГУЛАГе, а в Подмосковье. Их новгородские земли, дома и имущество были опять-таки без суда и следствия отняты московским деспотом, который считал все завоеванное своим личным имуществом, включая людей. Процедура «чистки» проводилась Иваном III не один, а целых пять раз с промежутками в два-три года. «Мы снимали слоями», — так подобную политику через полтыщи лет охарактеризует сталинский нарком Каганович, вспоминая репрессии.
Марфа Борецкая, ставшая свидетельницей покорения Новгорода, говорила, что это — начало конца. Что площади великого города зарастут травой, угаснет блеск его лучших семей, останется лишь изустная слава и сказки — о Садко, о былом величии города. И будущий путник уже не найдет на его месте ничего, кроме печальных развалин, только снимет шапку и скажет: «Здесь был Новгород».
«Будет день, и погибнет великая Троя…»
Однако Новгород еще дышал. И помнил. И жил. И торговал. Окончательную точку в новгородском величии поставил Иван Грозный — богобоязненный собиратель русских земель, как его хотела представить нам сталинская пропаганда. Таковым он до сих пор и остается в глазах многих недалеких россиян. Никто даже и не задумывается, а зачем вообще нужно было «собирать» русские земли, если они и так русские? И что значит «собирать»? Вот есть несколько русских государств — и что в этом плохого? Почему их непременно нужно «собирать», то есть объединять под одним самодурствующим начальником? Однако «собиратели» у нас в чести! Почему? Просто так. У всех русских должен быть один начальник. А не два. И не три… Кровавый зверь Иван Грозный только оттого и числится великим государственным деятелем, что сгонял русских и нерусских под свое ярмо. Сие у нас считается вельми отменным занятием. Властная вертикаль…
Этот «собиратель», на дух не переносивший никакой свободы, зимой 1570 года обложил Новгород, желая окончательно задушить город. Для начала его передовой отряд захватил все окрестные монастыри. Пять сотен монахов по приказу богобоязненного царя были насмерть забиты палками. Кровавый снег лежал вокруг осажденного Новгорода. А вскоре он стал красным и в самом городе.
Геноцид, который учинил безумный царь со своими садистами в Новгороде, глубоким шрамом остался на истории России. Головорезы московского деспота устроили в вольном граде какой-то кровавый праздник пыток. Горожан и горожанок, детей и стариков раздевали, обливали горючей жидкостью и поджигали, расстреливали из луков, сажали на кол, вырезали из кожи ремни… Царь лично наблюдал за пытками, поскольку уж очень он это дело любил, не меньше, чем Петр.
Людей подвозили к прорубленным в Волхове полыньям целыми улицами, ставили перед прорубью на колени, срывали шапку, били окровавленной дубиной по голове и сталкивали в черную воду. Пытавшихся выплыть били баграми по головам. В день успевали убивать от пятисот до полутора тысяч человек. И вся эта кровавая потеха продолжалась шесть недель! А потом безумный царь переключился на новгородские окрестности. И начал истреблять людей целыми селами — убивали скот, у беременных женщин вырезали младенцев из живота, насиловали детей, загоняли в избы семьями и сжигали. На 250 верст вокруг Новгорода местность была опустошена. Царю нужно было убить вольницу вместе с теми, кто ее помнил. И он это сделал.
Так собиралась Россия под Москву. И уж лучше бы она не собиралась… Уж лучше бы Новгород бы передан, как того опасался Иван Грозный, «иноплеменникам, королю польскому Жигимонту Аугусту».
Кстати, по пути в Новгород Иван Грозный разорил и Тверь, где был устроен страшный погром — убили несколько тысяч человек. Просто так. А поскольку царю хотелось обеспечить внезапность нападения, он выслал впереди войска передовой отряд под командованием опричника первой тысячи Василия Зюзина и отдал приказ убивать всех свидетелей перемещения его войска. Кстати, Новгород не сопротивлялся. Официально он находился под властью Москвы (как и Тверь), поэтому ворот перед царем не замыкал, напротив, Ивана Грозного встретила у ворот целая делегация лучших людей города во главе с архиепископом Пименом. Иван Грозный отобедал, выпил вина, затем издал свой знаменитый опричный клич «Гойда!», после которого его палачи бросились сеять вокруг смерть и ужас.
В то же самое время и с тем же криком «Гойда!» опричники царя резали население Нарвы, обвиняемое в том же — в государевой измене, то есть в желании перейти под крыло польского царя. Ивану везде чудились заговоры… В маленькой Нарве была вырезана десятая часть населения, включая младенцев и женщин, и уничтожено огромное количество купеческих товаров. Со складов и из лавок каратели выносили меха и ткани, пеньку и лен, поджигали все это, а то, что не горело, просто сбрасывали под лед в речку Нарву. Зачем?.. Иностранные купцы были в шоке от подобного варварства. А английский представитель торговой компании Джером Герсей писал, что это была самая жестокая резня, о которой он когда-либо слыхал. Это он еще в Новгороде не был!..
Причем, что интересно, каратели Грозного не трогали иностранцев, а убивали только русских; иностранным купцам под страхом смерти было запрещено прятать в своих домах подданных царя Ивана, ибо свои на Руси всегда считались большими врагами, чем чужие. Чужие люди — это чужое имущество. А русские люди — это свое имущество, с которым можно поступать как угодно.
Еще один момент. «Собиратель земель русских» Иван Грозный в ту самую пору, когда казнил русский народ в Новгороде и Нарве, параллельно вел так называемую Ливонскую войну. Это была затяжная война за Прибалтику. Если вы посмотрите в какую-нибудь энциклопедию, то увидите, что война эта, по мнению историков, «велась Россией за выход к Балтийскому морю». А выход этот был нужен ей, разумеется, для торговли с Европой. И никто, прочтя такое, не задумывается над сутью написанного.
Потому что вот так совершенно незаметно слово «Россия» у нас уже стало синонимом «Московского царства». Мы смотрим на историю из будущего, в котором мы — представители той самой победившей Московии. И потому безальтернативно отождествляем Московию и ее правящую династию с Россией. А ведь была и другая Россия, получше. Которая уже торговала с Европой! Без всякого выхода к морю — через озерно-речную систему Новгородской республики и Пскова. Через порт Архангельска. Она была частью Европы. А потом быть ею перестала, задавленная московитами, набравшимися от азиатской Орды спеси и навыков террора как метода управления.
В 1494 году Иван III закрыл в Новгороде огромные склады Ганзы. Это был удар, после которого Ганза, по мнению историков, так и не смогла оправиться. И Новгород тоже. Бывший когда-то столицей государства и крупнейшим европейским торговым центром, после покорения двумя Иванами он превратился в маленький тихий провинциальный городок, да так и не вылез из этого состояния по сию пору.
Погибла великая Троя…
Ливонская война, которую вел Иван Грозный за выход к Балтике (так считают историки) или за то, чтобы снова прибрать к рукам земли, которые он полагал своей вотчиной (так считал сам Грозный), окончилась неудачно для бесноватого. И окончательный выход к морю осуществил уже Петр. Для чего? Чтобы русские могли торговать? Но зачем было воевать, если русские уже торговали? Они до «московских собирателей» без стеснения торговали с Европой в Новгороде, Пскове и Архангельске. А вот балтийская государственная торговля, которую пытался развернуть Петр I, так развернута и не была. Почему? А по той же причине, по которой Петру не удались и все прочие его начинания, — не с того начинал…
Петр I, побывав в Европе и своим глазами увидев отставание России, решил провести на родине модернизацию. «Модернизация» — слово нам знакомое. И сегодня перед нами стоит эта актуальнейшая задача. И при Хрущеве она стояла. И при Сталине. Ой, да проще сказать, при ком такая задача не стояла!.. Как видим, занятие это для России вполне традиционное.
История в нашей стране не просто повторяется. Она ходит кругами, как слепая кобыла…
«В Европе фабрики и заводы? — рассуждал Петр. — И мы построим! В Европе флот? И мы создадим! В Европе купцы торгуют? И я своих назначу и пошлю! Там платья другие носят? Бороды бреют? Табак курят? И у нас все так будет!..» Вот только Петр, не обладая системным образованием и вообще будучи человеком не шибко умным (в чем мы еще убедимся), перенимал в Европе только внешнюю, поверхностную сторону, не замечая и не понимая глубинных основ европейского устройства и причин Европейского цивилизационного отрыва. Так тихоокеанские дикари, приверженцы «культа карго», перенимают лишь внешнюю канву жизнеустройства белых людей — строят соломенные самолеты, маршируют с деревянными винтовками, надеясь путем подражания сравняться по богатству и жизненному успеху с белыми людьми.
Петр открывал школы, но кто в них учился? Подневольные дети под страхом казни (об этом чуть ниже). Петр директивно строил металлургические заводы, но кто на них работал? Рабы. Петр в приказном порядке основывал предприятия, в том числе торговые компании, а потом силился всучить их в частные руки «хотя бы и неволей». Такой вот «капитализм навыворот» — странная смесь госкапитализма, феодализма, рабовладения и азиатской сатрапии.
К чему было насильственное бритье бород и насильственно-директивное переодевание России в евроодежды, если первые модники на Москве начали брить бороды и носить европейские камзолы задолго до воцарения Петра — еще при его предшественниках на троне? Ну подожди ты чуть-чуть — и все произойдет естественным путем! Не надо тащить зеленый росток вверх, так его можно вырвать. И ведь вырвал! Отбросил Россию назад, недоумок… До Петра в России при дворе уже говорили о необходимости ликвидации или облегчения крепостного права. Петр же взял прямо противоположную линию — на усиление крепостничества и ограничение свобод.
А ведь главным секретом взлета Европы было именно освобождение труда. То есть освобождение личности. Дайте людям свободу, и они все сделают сами. Не нужно издавать указов о том, чтобы у нас были свои торговые компании и заводы — предприимчивые граждане их сами построят. А если не строят, значит, невыгодно, значит, пора экономическая не пришла или условия не созданы.
Помните порт Архангельск? Там, как мы знаем, еще до Петра были железоделательные заводы. Да и вообще железный век длился к моменту воцарения Петра уже пару тысяч лет. Где же русские брали железо? Делали. Без всяких петровских директив. Но Петр полагал, что директивная экономика — лучшая на свете! Что только указами и директивами можно помочь экономике, разогнать ее! Увы… Потом те же петровские ошибки один в один повторил Сталин, решивший модернизировать страну и отбросивший ее при этом назад. Сталинская индустриализация оказалась даже вреднее петровской — в силу ее тотальности, хотя обе эти индустриализации убили экономику России, поскольку проводились на неэкономических принципах. Но о современных сатрапах позже. А пока вернемся в петровскую эпоху, которую у нас так любят превозносить.
Для чего Петр взял Азов? Опять мы слышим: «Он искал выход к морю…» А Петр знал, что выход из Азовского моря в Черное через Керченский пролив контролируют крымские ханы?.. А он ведал, что выход из Черного моря в Средиземное контролируют турки, и потому Азов в этом смысле — бесполезен? Не подумал. Потом только сообразил. И перекинулся на север, где основал Петербург — прорубил, как говорится, окно в Европу. То самое окно, которое наглухо заколотили его предки в Новгороде.
А, кстати, действительно ли основал?.. Может быть, и основание Санкт-Петербурга Петром — тоже миф?
Вы будете смеяться, но миф. Вернее, миф лишь отчасти. Петр действительно решил завести тут столицу с таким названием. И действительно «В гранит оделася Нева; мосты повисли над водами; темно-зелеными садами ее покрылись острова, и перед младшею столицей померкла старая Москва…» Но дело в том, что безлюдье на месте будущего Питера — миф. На месте Санкт-Петербурга в то время уже был город.
Легенда о том, будто Петербург был выстроен на пустынных брегах, не соответствует действительности. Местность, напротив, было довольно заселенной. Более того, тут жило великое множество русских, которым оккупация Москвой прибалтийских берегов совершенно не понравилась, и они даже эмигрировали в Швецию, не дожидаясь прихода царя-освободителя. Видимо, догадывались, какого рода свободу может принести Москва. Тем не менее, здесь стояли многочисленные села и немалый по тем временам город Ниеншанц с многотысячным населением, лесоперерабатывающими заводами, домами и храмами, рынками и площадями, а также с оборонительной крепостью.
Ниеншанц располагался при впадении Охты в Неву, то есть на месте современного города, который разросся и поглотил бывшую шведскую крепость. Петр же начал возведение северной столицы рядышком, в нескольких километрах от Ниеншанца, причем в чертовски неудачном месте. Поскольку свои начинания Петр I выдумывал из головы и начинал без всякой предварительной проработки, отчего практически все они закончились крахом, то и здесь он поступил как обычно: ткнул пальцем в устье Невы, и началось тяжелейшее строительство. А предварительные исследования провести не помешало бы. Ведь городок Ниеншанц люди построили именно там, где они его построили, не зря. Дело в том, что левый берег Охты — самое близкое к морю место, которое не затопляется во время наводнений, когда западный ветер гонит нагонную волну с моря в устье Невы. И Ниеншанц не затапливало даже во времена самых больших наводнений, которые случаются здесь раз в сто лет.
Петру это в голову не пришло. И он в самом буквальном смысле сел со своей новой столицей в лужу — в лужу перманентных наводнений. И обеспечил своей дурацкой ошибкой себе и жителям города проблемы аж на триста лет вперед. Все цари, а потом и советская власть всю жизнь мучились с этими наводнениями, заливавшими город с завидной периодичностью. И лишь в конце XX века грубая градостроительная ошибка была исправлена — для защиты города от нагонной волны пришлось построить дамбу.
Похожая история произошла у Петра и с русским флотом. Есть легенда, что Петр I создал российский флот. В городе Москве стоит даже гигантский памятник работы Зураба Церетели, на котором царь Петр крутит штурвал. Официально монумент, правда, не считается памятником царю. Его формальное название «В ознаменование 300-летия российского флота». А Петр там красуется только потому, что он считается основателем отечественного военного флота. Что неправда. Причем по нескольким причинам сразу.
Флот в нашей стране был и до Петра. Я не имею в виду флот рыбацкий и грузовой — и так ясно, что он был, и к тому же весьма развитый. Я говорю о флоте исключительно военном. Правда, поскольку выходов к морям у нас тогда было не так уж много, весь военный флот был преимущественно речным и озерным. Во время войны 1658 года против шведов, например, успешно применялись речные корабли на Западной Двине. Благодаря этому к концу XVII века русскими уже был накоплен немалый опыт взаимодействия речных флотилий и сухопутных войск.
В 1667 году на Оке решили строить флотилию боевых кораблей для защиты торговых путей на Волге и Каспии от разбойников. Каспий, конечно, формально является озером. Но его не зря именуют морем. По размерам — настоящее море! И потому флот, который должен был действовать на Каспии, вполне можно считать морским. Первый русский морской — по всем статьям — корабль был построен именно тогда. Он назывался «Орел» и нес на борту 26 пушек. Можно ли строительство первого военного корабля считать точкой отсчета или днем рождения русского военного флота? Или один корабль еще не флот?
Но русские воевали на кораблях и до XVII века! Еще в XVI веке казаки вели успешные боевые действия с турками и крымскими татарами на парусно-гребных кораблях; казачьи флотилии насчитывали до сотни судов, каждое из которых несло до 80 бойцов. Сотня судов во флотилии — это уже флот? Или еще не флот, поскольку к нему не приложил руку Петр I?
Отмотаем военно-исторический счетчик еще немного назад и увидим, как в XII веке новгородцы берут штурмом Стокгольм, приплыв туда немалым флотом. И корабли у них были для того времени просто огромные — по 30 метров в длину, 6 метров в ширину, двух- и трехмачтовые, вооруженные тараном и осадными метательными машинами. (Для сравнения: «трансокеанские» каравеллы Колумба, построенные через триста лет, имели в длину всего 25 метров.) Но ведь это же были новгородцы, те самые, которых отечественная историография считает каким-то «неправильными» русскими — ненужными, ненастоящими русскими, предателями и западниками, поскольку к тому времени они еще не были покорены Москвой и превращены в вотчинных рабов. А значит, все их достижения — не в счет. История пишется победителями! То есть Москвой. И потому родоначальником русского флота считается у нас безумный царь Петр, который русский флот на самом деле не основал. А уничтожил.
Это не преувеличение. Это факт. Который требует осмысления. Напомню, что Петр «сдирал» все европейское весьма поверхностно. Там курят? И наших надо заставить! Там кафтаны не носят? И я у себя запрещу! Там бороды бреют? И я своих приучу! Там корабли с голландскими обводами? И у меня будут только такие!
Когда Петр впервые приехал на русский Север, он увидел, что местные корабелы строят корабли не такие, как в Голландии, а иной формы. Петр возмутился: нецивилизованно! Он в Голландии привык к другим пропорциям. И потому запретил строить знаменитые поморские кочи, специально приспособленные для плавания по ледовитым морям. Голландские корабли действительно имели иные обводы корпуса, поэтому были более скоростными, но они, в отличие от поморских кочей, не ходили среди плавучих льдов. Тем не менее весь северный флот по приказу Петра был уничтожен. Физически. Взамен, как пишет историк Буровский, «из сырого леса наскоро стали строить другие [корабли], но когда построили, мореходными качествами прежних они вовсе не обладали. Россия, русское Поморье, навсегда потеряла свой приоритет в северных морях; свое «ноу-хау», позволявшее ей очень уверенно конкурировать с любыми иноземцами и осваивать Субарктику и даже Арктику».
То же самое проделал Петр и на юге России — уничтожил каспийский флот. Каспийские корабли, заходившие в Волгу, называли бусами. Это были настоящие грузовые гиганты водоизмещением до 2000 тонн! (Для сравнения: знаменитые испанские каравеллы имели водоизмещение от 60 до 400 тонн.) Пузатые русские корабли вальяжно рассекали широкую Волгу, выходили в открытое море… Петр был в ужасе: в Голландии так корабли не строят! Там корабли узкие и изящные. Сломать! «Указы Петра, — говорит Буровский, — уничтожили строительство этих кораблей, и спустя 50, 100 лет пришлось заводить флот, что называется, на голом месте».
Но, может быть, уничтожив гражданский, Петр создал хотя бы военный флот? Ведь строил же он какие-то корабли на Балтике! Готовил морских офицеров, заставлял дворянских сынков мачты и парусное вооружение на иностранный манер называть…
Да, строил. Но лучше бы не строил. Поскольку все, что делал Петр, шло только во вред, истощая страну и бесцельно расходуя ресурсы. Евгений Анисимов — историк и лауреат Анциферовской премии, которую дают за исследования по истории Петербурга, пишет, что военные корабли, построенные Петром, «были весьма разнотипны, строились из сырого леса (и потому оказались недолговечны), плохо маневрировали; экипажи были слабо подготовлены». Ему вторит коллега В. Павленко, отмечающий низкое качество петровских кораблей, сделанных по знакомому каждому россиянину принципу «кампанейщины».
Естественно, что после смерти Петра эти корабли, не найдя никакого применения, просто сгнили на рейде. Так что никакого нового флота Петр не создал. Он только разрушил старый — северный и южный торговые флоты России. Разрушил парой своих глупых указов.
Кстати, об указах… Именно петровские указы как нельзя лучше характеризуют личность Петра и его миропонимание, отразившееся во всей Петровской эпохе, поэтому на них нужно остановиться подробнее.
За свою многотрудную, но крайне бестолковую жизнь Петр издал тысячи указов. Вот какой был деятельный государь! Какие же бездны мудрости кроются в этих государственных документах, согласно которым, по мысли Петра, должна была жить Россия?
У нас почему-то очень любят цитировать петровский указ от 9 декабря 1709 года, гласящий: «Подчиненный перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство». Его приписывают петровскому чувству юмора. Не буду спорить. Скажу лишь, что Петр относился к тому типу бюрократических деятелей, которые всерьез полагают, что страной вообще и экономикой в частности можно руководить с помощью мудрых указов, и если прописать все-все-все до тонкостей, выйдет просто чудесно.
Похожих идей в ту пору придерживались многие. Это был «мейнстрим» философской мысли. Вокруг царила великая ньютоновская эпоха! Эпоха механики, когда вся вселенная представлялась чем-то вроде сложно устроенного часового механизма, работающего без сбоев и ошибок. И если во все вникнуть разумением, все хорошенько и по уму отладить, механизм станет работать превосходно. В том числе и механизм государственной машины. (Частично этими представлениями потом питался и социализм с его наивными представлениями о возможности управления экономикой.)
Современная физика, давно выросшая из коротких штанишек ньютоновской механики и породившая иное миропонимание, иную, более сложную философию бытия, далеко ушла от прежних представлений XVII–XIX веков. Но в старых представлениях «философской механики», увы, застряли и по сию пору барахтаются разного рода марксисты, современные троцкисты, социалисты и прочие леваки, ярко демонстрирующие и физическую, и философскую отсталость своего мышления.
Однако в петровскую эру лучшие умы человечества придерживались именно механицизма. Даже великий Лейбниц — отец дифференциального исчисления, лично знакомый с Ньютоном, — полагал, что государство можно превратить в нечто похожее на музыкальную табакерку, где разумные указания министерств будут беспрекословно выполняться нижестоящими бюрократическими инстанциями, а люди-винтики — исправно транслировать и выполнять то, что спущено им сверху. Таким представлялось ему и немецкой философии той поры идеальное государство. Протомарксист… А Россия в Петровскую эпоху отдувалась за его идеи, как потом в эпоху Сталина — за идеи другого немца.
История повторяется…
У Маркса был ученик и сподвижник — Энгельс. У Лейбница тоже был ученик и сподвижник — Христиан Вольф. Он полагал, что правительство ради так называемого «всеобщего блага» (мифологема, которой по сию пору козыряют современные социалисты) вправе силой принуждать людей к работе, директивно «устанавливать заработную плату и цену товаров», отвечать за развлечения масс, культурную политику, цензурировать музыкальные и прочие произведения искусства и наблюдать за нравственностью населения. Узнаете? Вот когда зародились в теории практические кошмары XX века!
Понятно, что малограмотный Петр I в тонкостях европейской философии был не силен. Он ничего не знал о критических аргументах Лейбница, эмпириков и сенсуалистов против теории врожденных идей и о законе достаточного основания, впервые сформулированного Лейбницем. Но «пролетарскую суть» царь ухватил: для управления государством надо писать очень подробные указы!.. Петр долгое время переписывался с Лейбницем, а Христиана Вольфа даже приглашал возглавить Санкт-Петербургскую Академию наук. Однако трудов обоих философов в силу низкого образовательного уровня не осилил. Будучи не в состоянии одолеть всего Лейбница, он поручил составить для него краткую аннотацию из его философии, с каковой и ознакомился. И, согласно примитивно понятой выжимке из наивной европейской философии, русский царь прописывал в своих указах все до самых тонкостей.
О чем он только не издавал указов!
О покупке монстров: «Когда кто принесет какой монструм или урода человечья, тому, дав деньги по указу, отпускать не мешкав, отнюдь не спрашивая: чье…»
«О наказании солдат за побег: из трех человек, по жеребью, одного смертию, а двух кнутом и ссылкою вечно на каторгу» (указ от 19.01.1705 года).
«О запрещении петербуржцам подбивать сапоги и башмаки скобами и гвоздями» — с целью поберечь деревянные мостовые (12.09.1715). При этом купцам, продающим сапожные подковки, указ грозил каторгой.
«О наблюдении Московским обывателям чистоты на дворах и на улицах, о свозе всякаго помету…» (22.02.1709).
«О приучении дровосеков к распиловке дров» (23.12.1701).
«О ношении платья всякаго чина людям Саксонскаго и Немецкаго, о неделании мастерам Русскаго платья…» (22.12.1704).
«О неторговании Русским платьем и сапогами и о неношении таковаго платья и бород» (29.12.1714).
«О ношении платья на манер Венгерскаго» (04.01.1700).
«О воспрещении взяток» (24.12.1714).
Царь, отлаживая идеальный государственный механизм, то есть механизм, основанный только на голых идеях о том, как правильно устроить мир (например, всем кораблям в стране придать единообразную форму, а все «неправильные» корабли запретить), тем не менее сталкивался с сопротивляющейся жизненной практикой. Лейбницу и его ученику Вольфу было хорошо — они были чистыми теоретиками, как Карл Маркс, который всю жизнь писал о труде и капитале, хотя при этом не имел ни работы, ни опыта управления капиталом (великий теоретик никогда в своей жизни не трудился, а жил на подачки спонсоров). Но Петр-то был практиком! И потому, видя, что большая часть его указов не выполняется и что самые мелкие вопросы приходится решать лично царю, поскольку сами они в выстроенной им системе управления не решаются (при невероятно разросшемся бюрократическом аппарате), в отчаянии восклицал: «Да невозможно мне одному уследить за всеми вопросами в государстве!»
Но и эту проблему он тоже пытался решить указами!
Устав от информационных потоков, Петр строчит новый указ — «О неподаче просьб мимо присутственных мест Государю, кроме важных Государственных дел», в котором пишет: «Всяких чинов людям сказать… ни с каким челобитьем к Самому Великому Государю, не бив челом и не подав челобитен судьям, не ходили и челобитен не подавали; а буде кто придет, и тому учинено будет наказание. А ныне бьют челом Самому Великому Государю о всяких делах, не бив челом в приказах судьям, и буде которые челобитчики ныне явятся с челобитьем Самому Великому Государю, опричь Государственных дел и о неправом вершенье на судей, не бив челом и не подав челобитен в приказах судьям, и тем быть в наказанье без пощады…»
Вот тут самое время и место вспомнить программу «Время», в которой оба наши президента — и Путин, и Медведев — периодически жалуются: «Очень плохо, что ничего у нас в стране не решается без вмешательства президента! Подъезд не отремонтируют, пока президент команду не отдаст…»
История повторяется…
А между тем жизнь неоднократно преподносила Петру уроки, из которых он не делал никаких выводов. Решил снять колокола с церквей, чтобы перелить их в пушки, но не учел, что состав сплава в пушках и колоколах разный. В результате в пушки было перелито менее 10 % сброшенных с церквей колоколов. Или взять историю с лесом…
Для строительства флота, который стал новой петровской игрушкой, наряду с неудачно заложенным Петербургом, требовалось много качественной древесины. На строительство одного военного корабля уходило более 3000 стволов. А Петр возжелал поиметь тысячу кораблей! Понятно, что Россия — страна лесная, но для кораблей лес нужен не абы какой. Нужны корабельные сосны, нужен дуб.
Опасаясь, как бы темные крестьяне, не знавшие тонкостей мореплавания, не вырубили всю нужную для строительства флота растительность, Петр учреждает строгий госконтроль над стратегическими ресурсами. А как иначе? Учет и контроль! Ведь это же разумно! Пусть же торжествует разум над косной материей!
И вот Петр велит сначала описать все леса в России на 50 верст от больших и на 20 верст от средних рек. Он запрещает рубить дуб, сосну диаметром более полуметра, лиственницу, вяз, клен, карагач. Причем, что характерно, запрещено было рубить не только государственные леса, но и частные. Этот запрет хозяевам распоряжаться собственным имуществом характерен для политической реальности России, где государь, то есть деспот, «хозяин дома» (а домом является все государство!), считает себя вправе распоряжаться по собственному произволу не только жизнью, но и имуществом подданных.
Нарушителей ждало суровое наказание, вплоть до смертной казни, и наказанным мог быть не только исполнитель (крестьянин), но и помещик, отдавший приказ о рубке, — его ждало вырывание ноздрей и каторга. За порубку собственного леса!
Каждый указ для проведения его в жизнь требует специальных чиновников и потому тянет за собой другие указы. И следующим указом была учреждена очередная бюрократическая контора, которая под руководством сидящего в столице обер-вальдмейстера следила за исполнением первого указа.
Однако, как и в случае с неправильным выбором места для строительства города, когда Петр не учел опасность наводнений, как и в случае с уничтожением поморских кочей, когда Петр не учел ледовую обстановку, в данной истории Петр не учел, что его указ невероятно осложнит жизнь населения, поскольку запрещенные породы дерева использовались для самых разных нужд — для строительства мельниц, изготовления бочек, бортей и проч. Россия — лесная страна, и дерево тут — основной материал. Разные породы обладают разными свойствами и используются в разных целях.
Пришлось писать новый указ, исправляющий прежние ошибки. Теперь уже Петр вводит «квоты» на использование ранее запрещенных к вырубке пород: «на сани и на телеги, на оси и на полозья и к большим чанам на обручи рубить заповедныя деревья: дуб, клен, вяз, карагач, лиственницу, а на мельничныя потребы, на пальцы и на шестерни рубить клен…»

3

Но поскольку бюрократическая машина обладает, как известно, своим характером (крайне вредным), склонностью к взяточничеству и казнокрадству, а также великой инертностью (а выстраиваемая Петром машина в силу гигантизма была крайне неповоротливой), чиновники на местах, зависящие только от центра и не имевшие никакой ответственности перед регионами, начинали перегибать палку по принципу «лучше перебдеть». И Петр опять пишет очередной разъясняющий указ, окорачивающий местных чиновников, у которых случилось головокружение от успехов: «Известно Его Величеству учинилось, что надсмотрщики лесов не токмо в рубке той липы, но и лык на лапти драть не дают и с лаптями и с лыки многих берут и приводят в город к Воеводам, и от того уездным людям чинится разорение…»
В результате одних только указов, связанных с лесом и древесиной, Петр I, привыкший управлять страной с помощью директив, написал больше сотни! При этом все попытки сбережения леса обернулись своей полной противоположностью: огромное количество древесины, вырубленной на юге и севере России для строительства флота, просто сгнило, поскольку Петр и его бюрократическая система были поистине «гениальными» управленцами. Что и понятно: чиновник всегда руководит делом хуже, чем хозяин.
И вот вам сразу история (та самая, которая повторяется) из нашего недавнего прошлого. Тоже про лес. И про директивную экономику. Маленький отрывочек из книги Виктора Шмакова «Экология общества»:
«В 1976 году мы с туристической группой спускались на надувных плотах по речке Юрюзань. Уральская река, горная, сплавная, то есть по ней сплавлялся лес. В течение почти двух недель мы плыли среди спиленных и сброшенных в воду бревен. Слышно было, как на склонах гор, не переставая, работали бензопилы. Большущие бульдозеры сталкивали спиленный лес в реку.
И вот, километров за семь до впадения Юрюзани в Павловское водохранилище (оно искусственное, на реке Уфа) мы вечером обнаруживаем, что на берегах как-то сконцентрировались стоянки таких же, как мы, туристских групп. Обычно-то мы, выбирая место стоянки, отплывали на сотню-две метров и останавливались. А тут все остановились рядом друг с другом. Спрашиваем, в чем дело. Отвечают: затор. Ладно, разбили палатки, переночевали.
Утром пошли на разведку. Я такого никогда не видывал! Река сплошь — от берега до берега и до самого дна забита бревнами! Река не из воды, а из бревен! По этому сплошному массиву можно ездить на тракторе. Мы по нему и пошли в сторону водохранилища. Прошли километра три-четыре, видим — посреди реки большой плавучий кран, пробирается на чистую воду к водохранилищу. Берет впереди себя огромными клешнями-захватами охапку бревен, переносит их назад, бросает, берет следующую охапку и т. д. Мы спросили у машиниста о смысле этой работы. Он говорит, что пробирается так уже третий год, до чистой воды еще года два-три.
Пошли дальше. В месте впадения Юрюзани в Павловское водохранилище река перегорожена сетью из мощных якорных цепей: по водохранилищу ходили пассажирские суда на подводных крыльях (типа «Заря»), и для них крайне опасным могло быть столкновение с «топляком» (это бревно, пролежавшее годы в воде, плавает практически под водой, как правило, в наклонном состоянии — один конец близко к поверхности воды). Но сеть не спасала — топляки в водохранилище все равно попадались.
Неподалеку плавали плавучие краны; они брали из воды бревна, выволакивали их на берег, а бригады рабочих загружали бревна на железнодорожные платформы. Причем скорость выемки бревен из воды была существенно ниже скорости заготовки и поступления леса.
А там, в верховьях реки, лесорубы выполняли план, получали зарплату за ненужную и вредную (!) работу, боролись за переходящие знамена ударников социалистического труда… Вид этой загубленной реки уже тридцать с лишним лет стоит перед глазами.
Мало того, большая часть леса, погруженного на железнодорожные платформы, отправлялась потом на переработку за несколько тысяч километров в северокавказские республики, там из бревен получали доски и брусья, и эту продукцию везли уже к нам, обратно… Кстати, мне потом знакомые рассказывали, что такие же реки они видели и в Карелии, и в Сибири».
Директивная экономика…
А еще Петр I любил порулить ценами — в полном соответствии с рассуждениями тогдашних «протомарксистов», мечтавших построить идеальное бюрократическое государство-машину. Например, когда после пожара в Москве весной 1712 года закономерно выросли цены на древесину, Петр указом решил их опустить! Для слежения над ценами были выделены специальные бюрократы, «которые в… лесных припасах и дровах настоящую цену знали».
До каких только мелочей и до какого маразма не доходил Петр, стараясь своими указами втиснуть властную вертикаль в любую щель! Он регулировал длину кафтанов и исподнего белья. Решал, что венгерские кафтаны носить можно, а испанские штаны нет: «Поелику по Невской першпективе шатается множество обормотов бездельных в штанах гишпанских, полиции их брать и лупить кнутом нещадно, пока сии гишпанские штаны в обрывки полные не превратятся».
Он указывал крестьянам, как правильно жать, и даже выпустил специальный указ о «модернизации сельского хозяйства» — о переходе от серпа к косе-литовке.
Крестьян он посредством указов учил правильно ставить печи, обмазывать глиной потолки, копать могилы, крыть крыши, выделывать обувь.
Он выпустил указ о том, как нужно правильно жениться. А ежели кто будет жениться не по правилам, тому кнут и каторга, причем как жениху с невестой, так и всем их родственникам.
Прослышав что-то о полезных ископаемых, Петр повелел всем помещикам доложить про ископаемые, которые скрываются в их землях. За неисполнение — кнут и ссылка. И это при том, что ни одного геолога среди его помещиков не было.
Он запретил в Петербурге весельные лодки — переправляться на ту сторону реки можно было только под парусом. Петр даже выпустил целый указ-инструкцию о том, как правильно парусные лодки сушить, красить и ремонтировать.
Попам во время службы было велено «упражняться в богомыслии». В противном случае следовало стандартное наказание (кнут и ссылка).
Историк Андрей Буровский приводит цифру — 20 тысяч указов, написанных Петром. Это значит по два указа в сутки за все время царствования, без перерывов на загранвояжи и войны. Петр «писал эти указы постоянно, в том числе и в самых малоподходящих местах: например, во время поездок, в возке, в курной избе на лавке или сидя прямо на бревне или на пне, пока перепрягают лошадей».
Однажды царю вздумалось поменять стандарт ширины тканого полотна на европейский. И он своим очередным указом запретил русскую ширину полотна, директивно его расширив. Он только не учел (как это всегда с ним бывало), что ткани в России выделывались на не фабриках, а кустарно — бабами в избах. А там тесно, и широкий станок просто поставить было негде. Естественно, в дикой глуши, куда петровские указы вообще не доходили, деревенские бабы продолжали делать полотна прежней ширины. А вот в местах более цивилизованных этот указ имел последствия вполне катастрофические. Так, например, были загублены Холмогорские мануфактуры. Дело в том, что ткацкая «промышленность» там работала по рассредоточенному принципу: хозяева мануфактур просто давали бабам сырье, и те трудились у себя дома — в тесных избах, где, как уже было сказано, широкий станок просто не помещался. «В результате, — пишет историк, — северные ткацкие мануфактуры пришли в совершеннейший упадок».
Ну, так что можно сказать про этого царя-реформатора, ознакомившись с его законотворческой деятельностью? Лично у меня такое мнение: он был просто дурак. Обыкновенный дурак на троне. Дурак, которого наша историография подняла до уровня мудрого государственного деятеля, принесшего «многая польза» отечеству. Кстати, а давайте-ка посмотрим на итоги петровского правления. Поищем, так сказать, упомянутую пользу…
Говорят, Петр сильно развивал в России науки. Дворянских детей отправлял учиться за границу, обывательским открывал местные школы. Но поскольку сопровождалось все это обычным для Петра насилием, толку не было никакого. Так как порой приходилось детей отлавливать и водить в школы под конвоем, ничего кроме отвращения к наукам у детей и их родителей это не вызывало. Одно дело, когда родители выкладываются, стремясь дать детям образование, и совсем другое — когда условия существования не требуют образования, оно избыточно и, навязываемое силой, воспринимается только как наказание, от которого нужно всячески бежать. В Новгороде никто никого не заставлял учиться, и все были грамотными. А при Петре…
При Петре все было через силу, даже веселье и учение. Он загонял дворян на свои «ассамблеи» и пьянки, где, бывало, заставлял пить без меры, буквально насильно вливая в глотку гостям вино, невзирая на состояние их здоровья. Он понастроил разных «навигацких» и прочих школ, где науки вбивали кнутом, а за побег из школы следовало традиционно жестокое наказание — прямо как при Сталине, который перед войной силком загнал всех подростков в ФЗУ, а за побег из «ремеслухи» — тюрьма.
История повторяется…
В учебном классе петровской школы обычно сидел подневольный человек — солдат с пучком розог, который следил за прилежанием других подневольных — учеников. Ибо и армия в стране Петра была призывной службой, и учеба. А порой даже и торговля с промышленностью.
Поскольку Петр взвалил на дохлую клячу российской экономики непосильный груз своих амбиций, совершенно не сообразуясь с возможностями клячи, она постепенно стала подыхать. Многочисленные ученые затеи Петра плохо финансировались или не финансировались вообще. Например, в 1711 году ученики Навигацкой школы разбежались, чтобы не помереть от голода, поскольку почти полгода не получали стипендий и «не токмо кафтаны проели, но и босиком ходят, просят милостыню…» Руководители школы слали по инстанции слезные просьбы: «Потребны на содержание [школы] деньги, а буде деньги давать не будут, то лучше распустить, понеже от нищенства и глада являются от школяров многие плутости».
То же самое происходило и в Морской академии, где курсанты ради пропитания продали часть одежды и обувь. Приехавший с ревизией Петр обнаружил отсутствие восьмидесяти пяти курсантов: дети попросту разбежались, решив, что риск помереть от голода в Академии для них выше, чем риск попасть на эшафот за дезертирство. (За побег полагалась казнь, а за прошение об отчислении — каторга. И вообще, количество «смертных» статей в законах России при Петре I выросло в три с лишним раза по сравнению с его предшественниками на троне.)
Аналогичные проблемы (невыплата содержания) испытывали и те студиозусы, которых Петр послал учиться за границу.
Ключевский в своей «Русской истории» писал: «Дело ладилось плохо: детей в новые школы не высылали; их набирали насильно, держали в тюрьмах и за караулом… В рязанскую школу, открытую только в 1722 г., набрали 96 учеников, но из них 59 бежало. Вятский воевода Чаадаев, желавший открыть в своей провинции цифирную школу… разослал по уезду солдат воеводской канцелярии, которые хватали всех годных для школы и доставляли в Вятку. Дело, однако, не удалось».
Бегство самых разных категорий граждан от государства в эпоху Петра приняло поистине эпический размах. Бежали ученики, бежали рекруты, бежали крестьяне от непосильных налогов. Бежали формально свободные, бежали подневольные…
И вот результат: из сорока двух так называемых цифирных школ, открытых нашим великим реформатором, после смерти Петра сохранилось только восемь. Из двух тысяч учеников-рекрутов, им набранных, реально выучилось только три сотни. Замах на рупь, удар на копейку…
А собственно наука? Как поживала при Петре наука, ведь он очень о ней заботился, наверное, раз создал Академию наук?.. Да, заботился. Да, создал. Но по-своему, по-петровски. Во всем цивилизованном мире научные академии были общественными организациями, объединяющими лучших ученых страны, университетских преподавателей. И только в российском насквозь забюрократизированном государстве, полностью вытеснившим своей тушей из аквариума страны гражданское общество, Академия наук представляла собой государственную контору — место службы чиновников от науки, получающих за свои академические звания деньги из бюджета. Так было при Петре, так было при Сталине, так есть и сейчас.
Вместо того чтобы давать людям свободу, Петр ее отнимал. А поскольку у несвободных людей нет никакого интереса работать, нет ни малейшей возможности для маневра в социальном пространстве, Петру приходилось ради поддержания хоть какого-то движения в теле страны пронизывать ее спицами бюрократического управления, превращая в этакого Франкенштейна. Непомерно раздутый Петром аппарат, огромная неэффективная армия, также сидящая на шее народа, так оную шею пригибали, что Россия еще долго не могла оправиться после петровских «реформ».
Как уже было сказано, траты, которыми нагрузил страну Петр, совершенно не соответствовали ее возможностям. Ключевский писал по этому поводу, что Петр «не понимал вопроса о согласовании военного расхода с платежными силами народа». Уже одно только это, помимо кампанейщины и нарушения технологии строительства, объясняет, почему сгнил после смерти Петра весь выстроенный им флот. А часть кораблей оказалась бесполезной еще при жизни Петра. Строя океанские суда на манер голландских, Петр не учел, что плавать им придется в балтийской луже с узкими проливами, где, как писал историк И. Солоневич, «для такого флота не было адекватных боевых задач». Поняв это наконец, Петр на последнем этапе Северной войны был вынужден строить более мелкие галерные суда. Но слишком уж часто (если не сказать всегда) он начинал какое-то дело, вбухивал в него огромные средства и только потом понимал: снова вышло не то, снова чего-то не учли. Так и растратил Россию…
Ученик Ключевского Николай Рожков констатировал, что петровская милитаризация была осуществлена «ценою разорения страны». И немудрено: в рекруты был забрит почти каждый десятый мужчина — страна с числом мужского населения в пять миллионов человек имела армию в четыреста тысяч штыков. Да-да, вся петровская Россия, как это ни покажется удивительным, имела население современной Москвы — двенадцать миллионов человек, из коих примерно половина была мужеска полу. Мало? Но после петровских реформ их осталось еще меньше! Известный русский историк Павел Милюков, посвятивший немалую часть своей жизни изучению Петровской эпохи, писал, что после петровского правления Россия недосчиталась 20 % населения. И он еще был довольно оптимистичен: его коллеги называли цифру 25 %. Четверть страны вылетела в трубу петровских реформ! Не все они погибли. Часть просто бежала из столь благословенной родины.
Экономика России околела даже раньше, чем околел сам Петр. В последние годы Петрова царствования армия и чиновничество совсем перестали получать жалованье. А через четыре года после смерти Петра Лефорт писал, что чиновники не получают жалованья по 8–10 лет. Петр оставил в наследство России ярмо оккупационной армии, которую та просто не могла содержать. В результате участие России в Семилетней войне спонсировала Австрия, участие России в наполеоновских войнах финансировалось на деньги Англии. Россия поневоле стала европейским наемником, которого покупал тот, у кого были деньги. Историк М. Покровский даже писал, что Тильзитский мир был подписан Россией только потому, что у Англии кончились деньги, а без чужого топлива российская военная машина функционировать не могла. Именно этим, по мнению некоторых экспертов, объясняется и поражение России в Крымской войне. Впрочем, так далеко от Петровской эпохи мы пока отдаляться не будем. А посмотрим-ка лучше, какими методами Петя-царь пытался поднять экономику.
Петя-царь любил флот. А для флота нужны паруса. И вот государь повелевает построить полотняные заводы для изготовления парусины. А потом, увидев, что их содержание чересчур накладно, решает отдать предприятия эффективным менеджерам, то есть приватизировать — передать в частные руки. При этом царь подозревает, что охотников взять на себя такую обузу будет немного. Отчего и возникает следующая идея: «отдать их торговым людям, а буде не похотят, хотя бы и неволей». Крепостные крестьяне, крепостные рабочие, теперь вот и купцы пусть будут крепостные…
Как поступают в нормальных странах? Нужны государству паруса? Оно их покупает у частных производителей. Нет денег? Ну, тогда не покупай. Хочешь, чтобы в казне были деньги, — способствуй развитию бизнеса, милое государство! Тогда у тебя будут деньги и на паруса, и прочие цацки… А в России все по-другому. Как провести индустриализацию-модернизацию страны и перевооружение огромной армии, если денег нет? Рецепт известен — рабский труд. Возведем заводы руками подневольных! В полях подневольные, на «стройках века» подневольные, инженеры в «шарашках» тоже подневольные. А государство само занимается бизнесом, монополизировав внешнюю и внутреннюю торговлю. Все через задницу! И потому никогда ничего не получается. Каждый модернизационный рывок, совершенный через силу, только отбрасывает страну назад. Так было при Петре, так было при Сталине. Почему буржуазные революции стран Европы мощно толкнули свои страны вперед? Потому что развязали руки частной инициативе. Для того и делались. Почему социалистическая революция толкнула страну назад? Потому что частную инициативу убила…
А ведь Петр I не только заводы директивно создавал, но и торговые компании!.. Разумеется, весь этот госкапитализм и регулирование экономики с помощью кнута и топора ни к чему хорошему не привели. Вместо того чтобы способствовать развитию мелкого и среднего бизнеса, Петр, с его фундаментальной идеей всеобщего разумного регулирования, свободу и свободных людей в стране нещадно давил. Чего стоит один только указ 1722 года, который окончательно закрепощал свободных горожан, предписывая «всем вольным и гулящим людям» либо записаться на воинскую службу, либо найти себе хозяина и приписаться к нему в качестве холопа. Ну и кому в таких условиях развивать свое дело, если все уже «при деле»?
Говоря об успехах Петра в индустриализации страны, часто приводят цифры небывалого роста мануфактур при этом деятельном государе: к концу его правления их число далеко перевалило за две сотни. Но что это были за мануфактуры?
Это были мертворожденные казенные заводы, передаваемые промышленникам в управление (знаменитые Демидовские заводы тоже начинались с этого). Все, что могло угробить естественный рост экономики, Петром активно применялось — план производства (госзаказ), государственные субсидии, монополия… Казенные заводы и заводы, переданные в частные руки, первым делом обязаны были выполнить «план по валу», то есть передать государству казенный заказ, а уж на свободный рынок могли выкидывать только излишки. Такой вот «усеченный рынок» не позволял в полной мере внедрять технические новинки и практически ликвидировал конкуренцию. Стабильность заказов позволяла хозяевам жить технологически тускло, но спокойно. Отсюда низкое качество продукции. Сукно, например, из которого шили мундиры, едва не расползалось под руками. Что, впрочем, не удивительно при такой организации. Посмотрите на наши «Жигули»…
Петр, как позже китайцы под чутким руководством своей коммунистической партии, решил завалить страну чугуном. Для чего понастроил множество горных и металлургических заводов. Но на подобное количество заводов в России просто не было свободной рабочей силы; отсюда и посылка в цеха крепостных рабов. (Многие экономические историки считают, что именно распространение подневольного труда было главной причиной отставания русской промышленности от Запада в течение всего XVIII века. Кстати, до Петра подневольный труд на заводах России не применялся, сие есть его личное ноу-хау.) Это во-первых. А во-вторых, Петр не учел, что такое количество металла России просто не нужно. Петр навыпускал столько пушек, что превысил все разумные нормы обеспечения войск орудиями — и это тоже не секрет, об этом также пишут историки.
В результате из сотни основанных царем мануфактур через полвека после его смерти осталось только 10 %, остальные почили в бозе в силу полной нежизнеспособности. И еще удивительно, что они столько продержались, потому как пять петровских государственных заводов по производству шелка были закрыты почти сразу после строительства и пуска в строй — по причине отвратительного качества продукции. А вскоре после смерти Петра было закрыто несколько металлургических, парусных, канатных и других заводов — тоже в силу ненужности. Были закрыты верфи на обоих морях (Черном и Балтийском).
А как вам понравится петровский указ от 1712 года, обязывающий купцов строить суконные и прочие фабрики? После таких кунштюков чего ж удивляться развалу петровской командно-административной экономики! Протекционизм, монополизм, борьба с конкурентами при помощи указов — все это ее отнюдь не оздоровляло. Протекционизм не давал стимулов для повышения качества отечественной продукции. Госмонополизм вообще вытеснял частника из сферы бизнеса. А Петр, стремясь наполнить скудеющий бюджет, вводил одну государственную монополию за другой — монополия на торговлю солью, алкоголем, кожей, дегтем, поташом, пенькой, смолой, щетиной… Шаг за шагом Петр душил то, что составляет основу экономики страны — частный бизнес. Купцы разорялись тысячами. 1705 год стал переломным в истории российского купечества, в рядах которого произошло катастрофическое сокращение и резкое падение доходов тех, кто еще оставался на плаву.
Росли и налоги, что тоже, как вы понимаете, не способствовало оптимизму предпринимателей и обывателей. Налог в виде обязательного использования гербовой бумаги для заключения любых сделок, налог на дубовые фобы, налог на бани, на хомуты, на сапоги, на дрова, на огурцы, на бороду… И десятки других, выдуманных из головы поборов. Плюс порча монеты, то есть чеканка денежек с содержанием серебра ниже обозначенного номинала, что снизило покупательную способность рубля вдвое… При этом огромная петровская бюрократия разворовывала до 70 % собираемых в стране налогов…
Только перед самой смертью, увидев катастрофу своими глазами навыкате, Петр начал лихорадочно исправлять ситуацию — стал отказываться от госмонополий. Но поздно пить боржоми…
Петр был большой ребенок. Жестокий и незрелый. Он не правил страной для людей. Он игрался. Одной из таких игрушек был для Петра Санкт-Петербург. Город создавался вовсе не ради нужд государства. Плюньте тому в лицо, кто скажет, будто Петру был нужен торговый порт, мол, именно поэтому он и начал строить здесь город. Россия уже отвоевала у ослабевшей Швеции всю Эстляндию и Лифляндию. То есть у Петра появились готовые города и порты — Выборг, Ревель (нынешний Таллин) и Рига. Торговать с Европой можно было также через водные пути Новгорода и Пскова. Можно было продолжать торговать через Архангельск. Вон какой выбор! Но Петру нужно было нечто свое собственное, связанное только с ним. Психологически он не вышел из возраста подросткового максимализма. Чувствуя ущербность своей страны по сравнению с «взрослыми» странами, Петр хотел, чтобы и у него все было как у «больших»! И корабли, и камзолы, и трубки курительные. Вот и свой город, свою столицу сделаю — совсем новую! Не хуже, чем в Европе! И плавать у меня по Питеру будут, как в Голландии, — на парусах, даже если на веслах удобнее.
Петр любил свой Санкт-Петербург, как мальчик новую машинку. Эту болезненную любовь отмечали все, даже иностранные представители. Петр говорил, что готов отдать половину России за один Петербург. Он старался ради него. Запретил по всей России строить дома из камня, опасаясь, что не хватит камня для Петербурга, — точно так же, как ранее запретил по всей России рубить лес ради другой своей игрушки — флота: из опасения, что не хватит деревьев на кораблики. Он директивно обязал русских купцов две трети товаров продавать через Санкт-Петербург, оставив для Архангельска лишь треть. По сути, это было убийство экономики целого края — начатое с уничтожения поморских кочей и довершенное этим вот указом, после которого в Архангельск прибыло с товарами за всю навигацию только 26 кораблей вместо обычных сотен. И после этого на многие годы Архангельск угас, там даже исчезла корабельная школа.
А ведь все те новации, которые недалекие люди ставят Петру в заслугу, на самом деле уже проклевывались в России до Петра — и «новоманирные» полки европейского строя, и заморские науки, и специалисты, и мануфактуры, и даже камзолы с бритьем бород. Ключевский писал: «Уже до Петра начертана была довольно цельная преобразовательная программа, во многом совпадавшая с реформой Петра, в ином шедшая даже дальше ее». Но Петр начал внедрять все это столь резко, что напрочь загубил. Искажения и помехи, внесенные им в естественный ход социальной эволюции, перекосили экономику страны не меньше, чем насильственная сталинская индустриализация.
Именно при Петре экономика России приобрела ярко выраженный сырьевой характер. Страна и раньше торговала сырьем — льном, поташом, воском, пенькой, пушниной, диким медом… Но экспортировала также и готовые изделия — оружие, выделанные кожи. А при Петре совсем перестала торговать продукцией, целиком переключившись на сырье и полуфабрикаты — вроде чугуна, который производили в большом переизбытке только потому, что именно Петр распоряжался экономической стратегией государства, решая, что стране нужно, а что нет. В итоге Петр в самом буквальном смысле уничтожил целые отрасли русской промышленности. Оказывая поддержку одним, он вытеснял других.
Вот чудесная история с полотняной мануфактурой Тамеса. Петр, как известно, до жути любил голландцев и потому пригласил в Россию из Голландии некоего Тамеса, который по прибытии взял имя Иван. Оный Иван Тамес получил от Петра в дар казенные полотняные мануфактуры. А также кучу привилегий. Результат — погубленные конкуренты и обанкротившийся Тамес. Тамесу не помогло даже то, что на него работали рабы (Петр подарил голландцу целую деревню крепостных).
Ростки свободной экономики были безжалостно затоптаны Петром. Буровский пишет: «Начиная с последних лет Алексея Михайловича в Московии развивалась рыночная экономика…» Петр поступал совершенно иначе. Если давал льготы — то таким образом, чтобы исключить всякую конкуренцию между владельцами предприятий. Если давал подряды — то «своим».
И без того слабые городские росточки в России были также втоптаны в грунт петровским каблуком. Он уничтожил даже те робкие зачатки местного самоуправления, которые появились до него. К моменту воцарения Петра урбанистическое население холодной России составляло всего 3 % от общего числа ее жителей. Петр придавил самомалейшие городские свободы. В результате гражданское общество стало играть в жизни страны еще меньшую роль. Достаточно вспомнить о «Медном бунте», случившемся в Москве еще в допетровскую эпоху. По описаниям очевидцев этого бунта, в частности, иностранного офицера, состоявшего на службе при московском дворе (как видите, иностранцы в русской армии были еще до Петра), этот бунт, как ни парадоксально, — акция гражданского общества, то есть свободных людей, недовольных действиями властей. А кроме медного были и другие бунты, устраиваемые горожанами, — например, соляной.
Петр же настолько загасил гражданские свободы и исказил развитие цивильного общества в стране, сместив весь акцент на погоны, что в послепетровскую эпоху все перевороты в стране осуществляли исключительно военные, как в какой-нибудь латиноамериканской или африканской стране. Это вошло в историю как «гвардейское столетие». Именно гвардия военизированного Петербурга целую сотню лет определяла российскую политику и персоналию царя. Почитай, все самодержцы послепетровской эпохи — ставленники гвардии. Гвардия свергала неугодных ей царей, душила их шарфами, била табакерками… Последнее выступление этой расфуфыренной и обнаглевшей публики состоялось в декабре 1825 года, но, слава богу, было подавлено николаевскими пушками. Впрочем, бездарная история декабристов — отдельная песня…
Ключевский полагал, что именно перенос столицы из старокупеческой Москвы с обширным городским населением в полувоенный Санкт-Петербург, где кроме бюрократических контор, штабов и адмиралтейства поначалу ничего и не было, оторвал власть от того единственного городского народа, который и мог с ней говорить на равных.
Именно Петр «на промышленной основе» внедрил в общество политический сыск. То есть создал самое настоящее и, быть может, первое в мире полицейское государство. Именно он пронизал всю плоть государства штатными фискалами и добровольными доносчиками. За неосторожное слово можно было в момент попасть на дыбу. Простая баба, проходившая мимо повешенных стрельцов, перекрестившись, произносит «Кто знает, виновны ли?» И тут же попадает в пыточные подвалы. Да не одна, а с мужем. Допытываются: кто подучил крамолу говорить?
Полицмейстер Санкт-Петербурга, некий Девиер, навел на обывателей такой ужас, что весь город дрожал при одном упоминании его имени. А прусский посол Мардефельд писал, что полицмейстер вымогает взятки и непомерно притесняет население.
Засилье полицейских и армейских погон (армия при Петре больше исполняла роль внутренних войск, нежели боролась с неприятелем) усугублялось полным развалом судебной машины. До воцарения Петра какая-никакая, но была личная неприкосновенность. Были целовальники… Знакомое слово? Целовальник — это прямое свидетельство зарождавшегося на Руси до Петра гражданского общества. Так называли выборных, которые, давая клятву, целовали крест. Целовальники на общественных началах занимали самые разные должности и появились на Руси в конце XV века. Они были помощниками таможенных начальников, земских старост, а также исполняли роль присяжных в суде. Их избирали из местных авторитетных сограждан. Неплохое начало! Которое было выдрано с корнем петровской бюрократической бороной, не оставившей в России ни одного зеленого ростка. А вместо суда с присяжными (целовальниками) возникла петровская карательная машина, пытками вырывавшая признание. Что нам очень знакомо по сталинским временам.
Но самое главное, что нужно отметить, — именно с Петра народ российский раскололся на два народа — аристократический и «черный». При этом первый народ жил интересами, никак не пересекающимися с интересами второго. «Верхний» народ одевался по-другому (по-европейски), брился, в отличие от «нижнего» — крестьян и посадских. У аристократии была иная система ценностей, иной язык (многие дворяне в послепетровские времена даже не умели писать по-русски, а только по-французски). Это, конечно, мешало формированию единого буржуазного национального государства. И, в конечном счете, привело к трагедии 1917 года.
На протяжении всей истории нашего многострадального отечества мы видим одно и то же: едва проклюнутся где оттепельные ростки, как сразу находится очередной великий государственный деятель, который начинает эти ростки усиленно затаптывать под громкие патриотические фанфары и фразы об усилении государства и наведении порядка. Такое ощущение, что государство для русских — не инструмент обустройства жизни, а цель оного обустройства. Будучи формальными христианами, мои соотечественники порой забывают, что не человек для закона, а закон для человека… В результате в выигрыше всегда оказывается вечная российская бюрократия.
Петр I, заложивший фундамент колоссального здания этой бюрократии (справедливости ради отметим, что котлован был отрыт еще до него — татарами) и введший свою знаменитую «Табель о рангах», не представлял, какое тяжкое наследство он оставляет своим венценосным преемникам.
Будучи зависимыми не от капитала, а от бюрократии, русские цари и царицы все более и более укрепляли роль аппарата, давая служилому люду все новые послабления, и вскоре дух Табели о рангах воцарился над необъятной империей.
Анна Иоанновна несколькими указами сильно облегчила служивую судьбу дворянства. Она разрешила уходить в отставку в 45 лет. Позволила начинать службу номинально, то есть едва ли не с самого рождения родители приписывали годовалого мальчика к какому-либо полку, и он «тянул солдатскую лямку» параллельно с игрой в бирюльки, год от года рос в чинах и к моменту совершеннолетия достигал уже звания поручика, если не выше. Многодетным дворянским семьям разрешено было и вовсе часть детей от службы освобождать. Да и служба особо не парила: всегда можно было, сказавшись больным, отправиться в длительный отпуск в собственное поместье.
Елизавета разрешила образованным юношам, избравшим карьеру чиновника, начинать ее не с самого низу, а перепрыгивать через несколько ступеней иерархии.
Петр III издал манифест, который и вовсе освободил русское дворянство от необходимости службы.
Екатерина II в нескольких манифестах подтвердила дарованные Петром III вольности, присовокупив от себя еще добрую горсть привилегий, которые затрагивали всю чиновную и помещичью элиту России.
В общем, петровские строгости как-то подрассосались, запах крови и вид плахи подрассеялись. И с чиновным аппаратом произошло то же самое, что и в XX веке после смерти Сталина. Выстроенный так, что его колеса непременно должны смазываться кровью, он, потеряв эту смазку, вовсе перестал работать.
При той же Екатерине было постановлено всем высшим чиновникам, безупречно отслужившим семь лет, присваивать очередное звание. Павел сократил этот срок до четырех лет. При этом должность мог занять только человек, имеющий соответствующее звание, точнее, чин. Иными словами, достаточно было не спорить с начальством и тихо сидеть на месте, чтобы гарантированно получать повышения — и в званиях, и в должностях, коли соответствующие вакансии освободятся. Это автоматическое повышение по службе значительно усилило аппарат. И ослабило корону.
Пагубные последствия Табели прекрасно понимали многие современники. Князь Петр Долгоруков, например, сокрушался: «Император всея Руси… полностью лишен права, на которое могут притязать не только все конституционные монархи, но даже и президенты республик — права выбирать себе чиновников. Чтобы занять в России должность, надобно обладать соответствующим чином. Если монарх отыскивает честного человека, способного выполнять известную функцию, но не состоящего в чине… он не может его на нее назначить… Во всех цивилизованных странах человек, посвятивший 10–15 лет жизни учению, странствиям, земледелию, промышленности и торговле, человек приобретший специальные знания… займет государственную должность, где сможет выполнять полезное дело. В России все совсем иначе».
Действительно, в России царила самая настоящая несменяемая номенклатура. Можно было прекрасно знать промышленное дело, но не занять поста, связанного с промышленностью. Потому что не было нужного чина. И пост занимал ничего не сведущий в промышленности человек, всю жизнь проработавший чиновником на разных местах и заработавший за выслугу лет нужный для занятия кресла ранг.
Это была абсолютно ненормальная система. Хорошо знакомая людям, помнящим времена СССР и понимающим значение не зря употребленного мною слова «номенклатура». Советский чиновник мог год руководить баней, потом пару лет отделом культуры, потом цехом по производству чайников, а там, глядишь, и…
В те недалекие (во всех смыслах) времена страной действительно управлял серый, бездарный аппарат; и мы к этому привыкли. Но не менее бездарный аппарат руководил ею и столетиями ранее.
Так бывает, когда в стране некая идея превалирует над нормальными экономическими ценностями.
http://lib.rus.ec/b/396057/read


Вы здесь » НОВОЗЕЛАНДСКИЙ ЗАБОР » ФОРУМ » Дурак на троне